Домашняя Вверх Содержание

   Левит-Кимний_17

                           Домашняя Вверх

Домашняя Вверх Избранное Левит_Кимний

 

 

 

 

     

небесные штурмовики

карфаген ДОЛЖЕН БЫТЬ РАЗРУШЕН, А РИМ СОЖЖЕН

ТРЕТЬЯ АМЕРИКАНО-БЕРБЕРСКАЯ / ЧЕТВЕРТАЯ ПУНИЧЕСКАЯ ВОЙНА

НА ЧЕМ СТОЯЛИ,  НА ТОМ И СТОЯТЬ БУДЕМ

КимнийEzraElЛевит

яהве 2324/07│15.04.24

К СВОБОДЕ ВОЛИ

артур Шопенгауэр

Мир как воля и представление

XLIII. Наследственность свойств

«Там, где речь идёт о воле как о вещи в себе, закон основания, будучи только формой явления, больше не находит применения и вместе с ним отпадает любое “зачем” и “почему”. Абсолютная свобода состоит в том, что есть нечто совершенно неподвластное закону основания как принципу необходимости, и такая свобода свойственна только вещи в себе, которая и есть воля. Таким образом, она в своём явлении (Operari) подчинена необходимости, но в своём существовании (Esse), где становится вещью в себе, она свободна. Поэтому, когда мы доходим до вещи в себе, как это здесь и случилось, всякое причинно-следственное объяснение прекращается и нам остаётся только сказать: здесь проявляется истинная свобода воли в той мере, в какой она вещь в себе; но как таковая она беспричинна, т. е. не знает никакого “почему”. Именно поэтому здесь и прекращается для нас всякое понимание, ибо оно опирается на закон основания и состоит только в применении этого закона».

КимнийEzraElЛевит

яהве 2326/07│17.04.24

СВОБОДА КАК ЕСТЕСТВЕННОЕ ПРАВО ИЗРАИЛЯ БЫТЬ СУБЪЕКТОМ МИРОВОГО ДУХА И ВОЛИ

ВОЛЯ МАККАВЕЕВ НЕ ПОДЧИНИТСЯ РИМСКОМУ ПРАВУ И ПРЕЗИРАЕТ РАБОВ

Должен ли еврей вымаливать право "быть", свободу у араба, немца, русского, итальянца, американца, испанца, британца, француза и прочих наименований различия субъектности воли своего отрицания, сложившегося над волей евреев тысячелетия тому назад, со времен систематического разрушения Иерусалимского Храма войной варваров различной субъектности? Нет, не должен. Ибо это право является исторической данностью Израиля, первично во всех отношениях и определениях первичности, − от конечного до бесконечного, т. е. абсолютного и истинного, разумного, спекулятивного мышления. Что не все люди обладают разумом и вообще запрещается иметь мышление спекулятивное, разумное, истинное, есть неоспоримый исторический факт, подстегивающий процесс революционного преобразования земной жизни согласно законам духа и природы вещи-в-себе, именно сущности вещей, а не чванливого представления воли в так наз. законах самопровозглашенных владык мира.

КТО ЭТИ «ВЛАДЫКИ МИРА», ПОЧЕМУ И КАК НАМ НА НИХ ПЛЕВАТЬ

Эти самопровозглашенные владыки человечества и есть обитатели Старого мира, ведущие трансцендентную войну за господство в мировой воле путем низменных инстинктов завоевателей, поработителей, убийц свободы духа и воли методами подмены понятий и утверждения ложных дефиниций, требующих подчинения врагам и ненавистникам идеи и истины разума.

ГОСПОДА «С НЕБА»

Я заключил это определение в кавычки, поскольку они в сущности не от господа и не с неба, а подвизавшиеся на ниве преступлений ублюдки римского века, провозгласившие себя королями, царями, императорами, волей над все и вся помазанниками бога. Убийцы Христа обратились христианами и продолжают распинать Христа и истреблять сынов Давида. Не забыли они подкинуть иудеям ложных братьев, сфальцифицированных Римской империей в Третьем рейхе, суррогатных евреев, потомки которых продали Израиль и вместе с мусульманами под личиной иудеев устроили геноцид 7 октября. Клин клином вышибают. Евреи были примером американцам при революционном воплощении свободной воли Нового Света в государство «Соединенные Штаты Америки», а также в революционных восстаниях против Римской империи во Франции и в России. В общем и целом, этот процесс есть отрицание Старого мира, подчиняется закону достаточного основания и объясняется единством и борьбой классовых противоположностей: свободы и рабства, республики и олигархии, интеллигенции народа (революционного сообщества сынов свободы) и дворянской аристократии (варварства имперских вандалов). В эпохальном противостоянии классов империи и республики сущность составляет борьба воли, определяемая в категориях и понятиях сословий, наделенных или ограниченных правами, данными главенствующим классом (классами) Старого мира, высшим или привилегированным из которых являются дворянство и духовенство, то есть класс вооруженных законодателей (царедворцев), правительственный аппарат контроля за исполнением законов и теократический класс идеологов, освящающих государство и право Старого мира.

Если об отношении классов марксисты говорят в рамках закона основания, показывая причинно-следственные отношения и вскрывая классовые противоречия общества, то о природе воли, участвующей в революционных или контрреволюционных переворотах, следует сказать единственное: революция есть борьба воли за свободу или освобождение духа от тирании воли совокупной идеальной дворянской аристократии, к которой относятся названные обслуживающие главенство и покой имперской элиты классы идеологического содержания: актеры и режиссеры, писатели, драматурги и философы, священники, мещане и прочие из прочих обыватели разных уровней, титулов и рангов.

В работе "Я и оно" Зигмунд Фрейд приводит пример, который можно назвать характеризующим свободу воли в сущности природы, отрицающей чуждое евреям право, заключающееся в подчинении себя внешнему образу отношения к врагу как к самому себе, что, если таковое существует, приводит к гибели еврейского и другого народа, который не успевает определить врага, принявшего облик этого народа, в данном случае, вид евреев. Привожу эту цитату для достаточного основания, для сравнения с настоящим временем, когда происходит то же самое, именно: евреи должны различить врага по деталям, характеризующим врага, и убить его. Этот враг, принявший форму евреев, - берберы, проникшие в Израиль под видом евреев и захватившие государство, как паразит захватывает свою жертву.

Зигмунд Фрейд

«Сознание и бессознательное»

I

«Разделение психики на сознательное и бессознательное является основной предпосылкой психоанализа и дает ему одному возможность понять в такой же мере частые, как и важные патологические процессы психической жизни и причислить их к научным явлениям. Повторяю еще раз другими словами: психоанализ не может считать сознательное сутью психики, а должен смотреть на сознание как на качество психики, которое может присоединиться к другим качествам или может отсутствовать.

Если бы я мог себе представить, что интересующиеся психологией прочтут этот труд, то я приготовился бы и к тому, что уже тут часть читателей остановится и не пойдет дальше, так как здесь первый шиболет¹ психоанализа. Для большинства философски образованных людей идея психики, которая к тому же и бессознательна, настолько непонятна, что она кажется им абсурдной и отвергается простой логикой. Мне думается, что причина этого заключается в том, что они никогда не изучали соответствующих феноменов гипноза и сновидения (не говоря уже о патологических феноменах), делающих такое понимание обязательным. Но выдвинутая ими психология сознания ведь и неспособна разрешить проблемы гипноза и сновидения.

«Быть сознательным» есть чисто описательный термин, ссылающийся на наиболее непосредственные и наиболее надежные восприятия. Но дальше опыт показывает нам, что психический элемент, например, представление, обычно не осознается длительно. Напротив, характерно то, что состояние осознательности быстро проходит; осознанное сейчас представление в следующий момент делается неосознанным, но при известных легко осуществимых условиях может снова вернуться в сознание. И мы не знаем, чем оно было в промежутках; мы можем сказать, что оно было латентно, и подразумеваем под этим, что оно в любой момент было способно быть осознанным. Но и в этом случае, если мы скажем, что оно было бессознательным, мы даем правильное описание. Это бессознательное совпадает тогда с латентной способностью к осознанию. Правда, философы нам возразили бы: нет, термин – бессознательное – здесь неприменим; пока представление было в состоянии латентности, он вообще и не был ничем психическим. Если бы мы уже тут начали им возражать, то завязался бы спор, который бы никакой пользы не принес».

__________

По поводу слова «Шиболет» у Ф.А. Брокгауза и И.А.Эфрона читаем: «Ш и б о л е т (евр. «колос», Кн. Судей, ХΙΙ). По произношению этого слова жители галаадские во время междоусобной войны с ефремлянами при Иеффае узнавали ефремлян при переправе их через Иордан и убивали их. Ефремляне произносили это слово «сиболет»: это была особенность их диалекта (Энциклопедитческий словарь Ф.А. Брокгауза и И.А.Эфрона, т. ХХХΙХ а (78), с.551). В переносном смысле означает «особенность», «отличие». - Примеч. ред. перевода.

 А. ШОПЕНГАУЭР

МИР КАК ВОЛЯ И ПРЕДСТАВЛЕНИЕ

«Там, где речь идёт о воле как о вещи в себе, закон основания, будучи только формой явления, больше не находит применения и вместе с ним отпадает любое “зачем” и “почему”. Абсолютная свобода состоит в том, что есть нечто совершенно неподвластное закону основания как принципу необходимости, и такая свобода свойственна только вещи в себе, которая и есть воля. Таким образом, она в своём явлении (Operari) подчинена необходимости, но в своём существовании (Esse), где становится вещью в себе, она свободна. Поэтому, когда мы доходим до вещи в себе, как это здесь и случилось, всякое причинно-следственное объяснение прекращается и нам остаётся только сказать: здесь проявляется истинная свобода воли в той мере, в какой она вещь в себе; но как таковая она беспричинна, т. е. не знает никакого “почему”. Именно поэтому здесь и прекращается для нас всякое понимание, ибо оно опирается на закон основания и состоит только в применении этого закона».

 

ВОЛЯ КАК ЯВЛЕНИЕ И КАК ВЕЩЬ В СЕБЕ

АНАЛИЗ ЦИТАТЫ АРТУРА ШОПЕНГАУЭРА

1) Закон основания существует только для формы явления и обосновывает причинность и следствие явлений, отвечая на вопросы: "зачем" и "почему". Так мы изучаем природу явлений, но не сущности, которая есть вещь в себе.

1а) Сущность есть вещь в себе.

2)   Абсолютная свобода свойственна только вещи в себе, и эта вещь в себе есть воля.

2а) Сущность как вещь в себе есть воля. 

3)   Явление воли есть необходимость и исследуется (познается) законом основания (причинно-следственное).

4)   Существование воли - вещь в себе - есть свобода воли.

5)   Истинная свобода воли есть вещь в себе.

 

Проведенный анализ и синтез цитат Шопенгауэра и Фрейда позволяет сделать заключение о характеристике воли как психической константе Гитлера, Сталина и других диктаторов империалистической эпохи римского права, в том числе постсоветского империализма, скрыващего свою фашистскую (фасции) римскую природу. В постсоветской России это свобода воли римского права, выраженная психическими извращениями правящей элиты "мальтийского ордена", скрывающейся под видом наследников советского государства, по существу не бывшими и не являющимися советскими, а, по закону достаточного основания, являющимися наследниками и представителями индоиранского, итальянского или германского фашизма, существовавшего в виде советской партийно-хозяйственной номенклатурной элиты, паразитировавшей на идеях Маркса-Энгельса-Ленина, но по существу являвшейся извращенной империалистической психологией римских цезарей, распространенной на почве фашистского государства Сталина, Вышинского, Берии и братьев единородной воли - Гитлера, Франко, Муссолини, Салазара, Кастро, Мао и всего псевдосоциалистического реально италофашистского мальтийского рыцарского братства. Патологическая лживость государственных и межгосударственных уголовников-дворян этрусской генеалогии римского века по сей день жива и требует признания и создания палестины и геноцида евреев, незавершенного в годы второй великой римской реставрационной войны ХХ века (1939-1945 гг.).

 _____________

СУД ПРИ ВОЙНЕ

¹По поводу слова «Шиболет» у Ф.А. Брокгауза и И.А.Эфрона читаем: «Ш и б о л е т (евр. «колос», Кн. Судей, ХΙΙ). По произношению этого слова жители галаадские во время междоусобной войны с ефремлянами при Иеффае узнавали ефремлян при переправе их через Иордан и убивали их. Ефремляне произносили это слово «сиболет»: это была особенность их диалекта (Энциклопедический словарь Ф.А. Брокгауза и И.А.Эфрона, т. ХХХΙХ а (78), с.551). В переносном смысле означает «особенность», «отличие». - Примеч. ред. перевода.

Гибель Израиля в настоящем времени имеет причиной римское право, при котором свобода воли осуществляет себя латентно и всеобще, но отсутствие у еврейского плебса философских понятий и ориентирование евреев на только религиозные мифы привели к тому, что власть в государстве захватили берберы, туземные племена древних попутчиков изгнания евреев, изучившие их привычки и особенности и принявшие облик евреев с тем, чтобы под видом евреев под эгидой потомков проторимлян паразитарным образом подменить еврейский этнос, уничтожить носителей еврейской культуры, продолжая существовать в виде псевдоеврейского, суррогатного иудейского народа, в себе являясь его врагом, связанным с направляемыми суррогатными евреями туземными племенами на уничтожение этнических евреев. Что и произошло 7 октября 2023 года: фашистский шиболет, геноцид евреев, рецидив Холокоста в связи с тем, что евреи утратили волю и знание своей сущности и возвели врага, суррогатных евреев в ранг этнических, передали им государство Израиль и власть, назначающую судей римского права и римской демократии, охраняемой капо в процессе всестороннего геноцида настоящих евреев.

АНТИРИМСКИЕ РЕВОЛЮЦИИ И СВОБОДА ВОЛИ

АМЕРИКАНСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ КАК ЯВЛЕНИЕ СВОБОДЫ ВОЛИ И СЛОМ СТАРОГО ПОРЯДКА

АМЕРИКАНСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ КАК ЯВЛЕНИЕ СВОБОДЫ ВОЛИ И СЛОМ СТАРОГО ПОРЯДКА

КимнийEzraElЛевит

яהве 2327/07│18.04.24

РУССКИЙ ШИБОЛЕТ

Ι

ТРЕТИЙ РИМ И АРМЯНО-ГЕРМАНЦЫ В ИМПЕРИАЛИСТИЧЕСКОЙ ВОЙНЕ РОССИИ

ШИБОЛЕТ ИЛИ СИБОЛЕТ    ШАБАТ ИЛИ ШАББАТ    ТАЛЛИН ИЛИ ТАЛЛИНН

СИБОЛЕТ НИДЕРЛАНДСКИЙ: СТАЛИН-МИКОЯН-ЛАВРОВ-КАЛАНТАРЯН-ЧЕХОВА-ГИТЛЕР

 

«Шибболет»

Материал из Википедии — свободной энциклопедии

«Шибболе́тшиббо́лет (ивр. שיבולת, «колос» или «течение») — выражение, использующее характерную речевую особенность, по которой можно опознать группу людей (в частности, этническую), своеобразный «речевой пароль», который неосознанно выдаёт человека, для которого язык — неродной. Способ аутентификации по культурологическому признаку. Термин происходит от библейского выражения.

Происхождение

Это слово на иврите упоминается в русском Синодальном переводе Библии в рассказе о применении лингвистической дискриминации для опознания тех, для кого диалект является родным, во время одной из древних усобиц.

Иеффай (ок. 1370—1070 гг. до н. э.), один из судей израильских, собрав всех жителей Галаада, сразился с  ефремлянами и разбил их. Немедленно после победы он велел занять все переправы через Иордан, чтобы помешать побеждённым проникнуть на свои территории и смешаться с населением:

…И перехватили Галаадитяне переправу чрез Иордан от Ефремлян, и когда кто из уцелевших Ефремлян говорил: «позвольте мне переправиться», то жители Галаадские говорили ему: не Ефремлянин ли ты? Он говорил: нет. Они говорили ему «скажи: шибболет», а он говорил: «сибболет», и не мог иначе выговорить. Тогда они, взяв его, закололи у переправы чрез Иордан. И пало в то время из Ефремлян сорок две тысячи… (Суд. 12:5-6).

В отличие от галаадского, в ефремском диалекте еврейского языка не было звука «ш», и его носители не могли точно воспроизвести слово (ср. Мф. 26:73). Буквально «шибболет» означает «поток воды» (как в  Псал. 68:3-16), а «сибболет» — «бремя».

Переводы Библии

В церковнославянском переводе Библии это слово отсутствует и переведено словом «класъ» (то есть буквально — «колос»). Возможно, этим объясняется относительно малая распространённость этого библейского слова в русском языке. Поскольку церковнославянский перевод делался с греческой Септуагинты, а в греческом отсутствует разница между «ш» и «с», то было использовано греческое слово «синтема», то есть «условный знак».

В литературе

В русской

У Пушкина в 10-й главе «Евгения Онегина» есть отрывок:

Авось, о Шиболет народный,
Тебе б я оду посвятил,
Но стихоплёт великородный
Меня уже предупредил.

Ю. М. Лотман объясняет применение здесь слова «шиболет» реминисценцией из «Дон-Жуана» Байрона (XI песнь, строфа 12, стих 2):

Juan, who did not understand a word
Of English, save their shibboleth, «God damn!»

Виктор Шкловский, русский писатель, в своём художественном романе «Zoo, или Письма не о любви» сообщает:

Библия любопытно повторяется.

Однажды разбили евреи филистимлян. Те бежали, бежали по двое, спасаясь, через реку.

Евреи поставили у брода патрули.

Филистимлянина от еврея тогда было отличить трудно: и те и другие, вероятно, были голые.

Патруль спрашивал пробегавших: «Скажи слово шабелес».

Но филистимляне не умели говорить «ш», они говорили «сабелес».

Тогда их убивали.

На Украине видал я раз мальчика-еврея. Он не мог без дрожи смотреть на кукурузу.

Рассказал мне:

Когда на Украине убивали, то часто нужно было проверить, еврей ли убиваемый.

Ему говорили: «Скажи кукуруза».

Еврей иногда говорил: «кукуружа».

Его убивали.

 

В русском переводе «Улисса» Джеймса Джойса для перевода искажённого автором библеизма применено слово «вшиволет».

В английской

В английском языке применение слова shibboleth известно с XVII века, причём это слово приобрело множество дополнительных значений:

а) библ. шибболет; б) слово, трудное для произношения, по которому узнают иностранца; особенность произношения, которая выдаёт происхождение человека; в) особенность поведения, внешнего вида, языка и т. п., которая позволяет определить принадлежность человека к определённому слою или касте людей;        г) тайный пароль (какой-либо секты или организации); д) пережиток прошлого, предрассудок.

а) примета для опознания; б) тайный пароль; в) (неодобрительно) ходячее словечко, избитый лозунг; г) (неодобрительно) (характерный) предрассудок; традиционное предубеждение; д) амер.модное словечко, имеющее хождение среди определённого круга людей; е) ~ амер. особенность произношения, манера одеваться, привычки, свойственные определённому кругу людей; ж) устаревшее поверье.

«Шибболеты» на протяжении мировой истории

Сицилия

Во время «сицилийской вечерни» 1282 года повстанцы, чтобы выявить французов, которые пытались скрыться под видом местного населения, показывали всем нут и требовали сказать, что это такое. Так как сицилийское название нута «Ciciri» было труднопроизносимым для французов, то это слово послужило проверочным словом для их выявления по произношению. Любого, кто не прошёл такую «лингвистическую» проверку, повстанцы убивали на месте.

Фламандцы

Во время Битвы при Куртре (1302) фламандцы вылавливали французов по их неспособности выговорить «Schild en de Vriend» (Щит и друг), по другой версии «'s Gilders vriend» (Друг гильдии).

Фризы

Во время фризского восстания (1515—1523) использовалась фраза «Bûter, brea, en griene tsiis; wa’t dat net sizze kin, is gjin oprjochte Fries» (Масло, ржаной хлеб и зелёный сыр — кто не может это выговорить, не настоящий фриз). Корабли, с борта которых не могли это произнести, не впускались в порт и захватывались.

Доминиканская республика

В 1937 году в Доминиканской республике во время так называемой петрушечной резни для того, чтобы отличить испаноязычных доминиканцев от франко-креолоязычных гаитян, подозреваемого просили произнести слово «perejil» (с исп.«петрушка»). Тем, кто выговаривал его неправильно, солдаты отрубали головы мачете.

Вторая мировая война

Как голландцы определяли немцев

Во время Второй мировой войны голландцы использовали название города Схевенинген (Scheveningen), так как они, в отличие от немцев, произносят «Сх», а не «Ш».

Как датчане определяли немцев

Датчане отличали немцев по произношению «rødgrød med fløde».

Как американцы определяли японцев

Американцы на тихоокеанском фронте использовали слово «lollapalooza»,поскольку носители японского языка обычно произносят «л» как «р».

Как финны определяли русских

Финны ловили русских на произнесении «Höyryjyrä» [хёуруйура] (Паровой каток).

Американцы и англичане

Также во время Второй мировой войны на западном фронте английские и американские войска в качестве пароля часто использовали слова, начинающиеся с английской буквы «W», которая произносится как звук средний между «У» и «В». В немецком языке (как впрочем и в русском) такого звука нет, есть только звук «В», что позволяло союзникам отличать неанглоязычных от своих.

Как русские вычисляли немцев

Василий Зайцев рассказывает, как во время Великой Отечественной войны по произношению различали русских и немцев:

Проводник ушёл, мы остались на месте, притаились. Слышим сигналы проводника: «Дорога, дорога», — повторяет он. Хорошее русское слово, по нему всегда можно узнать — кто говорит, русский или немец. Немцы это слово не умеют произносить, у них получается «тарока». На этом слове проваливаются даже немецкие разведчики, переодетые в нашу форму. Как скажет «тарока», так и попался.

— Зайцев В. Г. За Волгой земли для нас не было: Записки снайпера. — М.: Современник, 1981. — Глава 9.

Антисемитизм в СССР

Борис Стругацкий:

«А ну скажи На горе Арарат растёт красный виноград!» — требовали у меня беспощадные личности, окружившие и стиснувшие меня. «А ну скажи кукуруза!!!» — вопили они, нехорошо ухмыляясь, подталкивая друг друга локтями и аж подпрыгивая в ожидании развлечения…

Я ничего не понимал. Было ясно, что тут какой-то подвох, но я не понимал, какой именно. Я просто не знал ещё тогда, что ни один еврей не способен правильно произнести букву «р», он обязательно отвратительно скартавит и скажет кукугуза. Я же воображал, помнится, что едва я, дурак, скажу кукуруза, как мне тут же с торжеством завопят что-нибудь вроде: «А вот тебе в пузо!!!» — и радостно врежут в поддых. «А ну скажи!!! — наседали на меня. — Ага, боится!.. А ну говори!..»

Я сказал им про Арарат. Наступила относительная тишина. На лицах истязателей моих явственно проступило недоумение. «А ну скажи кукуруза…» Я собрался с духом и сказал. «Кукугуза…» — неуверенно скартавил кто-то, но прозвучало это неубедительно: было уже ясно, что удовольствие я людям каким-то образом испортил.

— Стругацкий Борис Натанович. Больной вопрос (бесполезные заметки).

Армянский погром в Баку

Во время армянского погрома в Баку в 1990 году погромщики останавливали автобусы и автомобили, допытываясь, нет ли среди пассажиров армян. Чтобы отыскать армянина, они заставляли всех произносить слово «фундук» по-азербайджански. Считалось, что армяне не умеют правильно произнести начальный звук «ф», говоря вместо него «п». Так, по-азербайджански слово звучит как «фындыг», в то время как по-армянски — «пындыг».

Как украинцы определяют русских и русские украинцев

С XX века украинцы используют в качестве шибболета по отношению к россиянам слово «паляни́ця» (читается [паляны́ця], буханка хлеба круглой формы). При кажущейся простоте слова человек, привыкший к фонетике и алфавиту русского языка, автоматически выговаривает его с заметным для украинского уха акцентом (обычно произнося [паляни́ца]), причём независимо от того, прочёл ли он его или пытается воспроизвести со слуха. В то же время с началом боевых действий в 2022 году русские для идентификации украинцев начали использовать слово Сыктывкар

Аристократия в Великобритании

В британском английском имеется множество маркеров аристократического социального происхождения, называемых U English.»  Материал из Википедии — свободной энциклопедии 

РУССКИЙ ШИБОЛЕТ

А. С. Пушкин

Евгений Онегин

Глава X

Строфа V

И чем жирнее, тем тяжеле.
О русский глупый наш народ,
Скажи, зачем ты в самом деле
. . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Строфа VI

Авось, о Шиболет народный,
Тебе б я оду посвятил,
Но стихоплет великородный
Меня уже предупредил
. . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Моря достались Албиону
. . . . . . . . . . . . . . . . . . .

КимнийEzraElЛевит

яהве 2329/07│20.04.24

ШИББОЛЕТТ ВИЗЗАНТИ-ИЙ-СКИ-ИЙ

Рассмотримьте виденье тьмы,

Что с Виззанти́и-йей-и́ исходит:

По Кре́млю Путин с Лешим бродит

И на Израиль тень наводит.

Армянка на ветвях сидит

В-родѢ Симоньян, вродѢ Маргарит.

Возду́хом Рима всё смердит.

Если по-русски вы говорите не так, как выше записано, то, с точки зрения Рюриковичей (варягов, норманнов, викингов, или просто: римлян), вы − шибболет.

ТАК ГОВОРЯТ ВИЗАНТИЙЦЫ (РЮРИКОВИЧИ, ВАРЯГИ, ВИКИНГИ, НОРМАННЫ, или РИМЛЯНЕ)

М. Горбачёв:_____________"Мы́шление"_"Азебраджан" __(надо: "Мышле́ние", "Азербайджан").

Б. Ельцин:_______________"Шта"___________________(надо: "Что\Што").

Александр Яковлев:________"Коммунизьм"_____________(надо: "Коммунизм").

Русские военные-варяги:____"Рапо́рт"_________________(надо: "Ра́порт").

Русские прокуроры-варяги:__"Паспо́рт", "возбу́ждено" _____(надо: "Па́спорт").

Нормандец Англии-варяг: ___"Албион"_________________(надо: "Альбион").  

СКАЗАТЬ ПО-РУССКИ

ШИБОЛЕТ ЛАВРОВА

Исследуя причину нападок Калантаряна (Лаврова) и его сородичей на Израиль, я узнал и понял, что армяне не смогли отстраниться от римлян и приняли их начало, что для правящего сословия стало путеводной звездой на века и тысячелетия вплоть до времен Российской империи, СССР и РФ. Армянские бастарды - сексоты королей и императоров, стукачи Рима/Ватикана, на протяжении веков решающие задачи пятой колонны, как в Старом мире, так и в Новом Свете. В новое время, например, это Шарль Азнавур во Франции и Ким Кардашьян в США. Шиболет Анастас Микоян - филер царской охранки, бастард варягов СССР, а Тельман Гдлян разрушал СССР в новейшее время, в годы контрреволюции, термидора и реставрации Римской империи и третьего Рима в СССР.

КимнийEzraElЛевит

яהве 2330/07│21.04.24

РУССКИЙ ШИБОЛЕТ

ΙΙ

ТРЕТИЙ РИМ И АРМЯНО-ГЕРМАНЦЫ В ИМПЕРИАЛИСТИЧЕСКОЙ ВОЙНЕ РОССИИ

ШИБОЛЕТ ИЛИ СИБОЛЕТ    ШАБАТ ИЛИ ШАББАТ    ТАЛЛИН ИЛИ ТАЛЛИНН

СИБОЛЕТ НИДЕРЛАНДСКИЙ: СТАЛИН-МИКОЯН-ЛАВРОВ-КАЛАНТАРЯН-ЧЕХОВА-ГИТЛЕР

 

СКАЗАТЬ ПО-РУССКИ

ШИБОЛЕТ ЛАВРОВА

 

Мкртчян (арм. Մկրտչյան) — армянская фамилия. Образована от имени Мкртич, что означает креститель. Существуют также варианты Мкртычян, Мкртычан, Мкртчан.   Википедия

ШИБОЛЕТ − СИБОЛЕТ • ШАБАТ - ШАББАТ • СУМГАИТ − СУМГАЙЫТ • ТАЛЛИН − ТАЛЛИНН

Шепелявость – расстройство речи, характеризующееся неправильным произношением свистящих и шипящих звуков при сохранности понимания речи, ее словарного запаса и грамматического строя. Является разновидностью дислалии (нарушения звукопроизношения).  Википедия

КУДА ВЕДЕТ ШЕПЕЛЯВОСТЬ

Шепелявость еще не Шиболет. Шепелявый говорит не Саша, а Шаша, и не Сумгаит, а Шумгаит. Шепелявость ведет к логопеду. По большому счету, Шиболет ведет к врагу и приведет к викингам (к варягам, норманнам).

ШИБОЛЕТ КАК ФЕНОМЕН

Шиболет есть а-нормальное, но не не-нормальное: нечто нормальное для субстанции есть для нее аномальное, но нормальное для вражеской субстанции. Как модус викинга (варяга, норманна) аномален с точки зрения его жертвы, - русского, еврея, белоруса, украинца, - так и модус викинга (варяга, норманна) нормален для самого викинга (варяга, норманна). Поэтому, побеждая жертву, викинги (варяги, норманны) лишали ее собственных определений и понятий, нивелировали и искореняли опорные коды культурной самоидентификации, внедряя свои и закрепляя в культурном (опорно-смысловом и речевом) коде самоидентификации. При этом сами враги завоеванной ими жертвы превращали этих несчастных в добровольных патриотически настроенных рабов, не помнящих родства. Так и пошло и произошло с русскими, с евреями, американцами и дошло до наших времен, когда Римская империя празднует триумф всемирного термидора, а труп мнимых народов насилуют варвары, викинги готического и исламского анахренизма. Русский может выговорить Таллинн и Сумгайыт, но римским подонкам всего так называемого мира, вернее, всех неназываемых провинций Римской империи, недостаточно "голых королей", скрывающихся за тенями политических выродком римского века. Они объединяются вокруг палестины, краеугольного камня мира с тем, чтобы окончательно решить еврейский, американский и русский вопрос рабов, посмевших свершить Великие антиримские Американскую, Французскую и Русскую революции и низложить основу основ трансцендентальной Римской империи.

СПРОСИЛИ БЫ МОЕГО КОТА − И ОН НАУЧИЛ БЫ ВАС, О СУКИ, ЧИТАТЬ НИЦШЕ

22 АПРЕЛЯ 1870 ГОДА РОДИЛСЯ ВЕЛИКИЙ НИСПРОВЕРГАТЕЛЬ РИМА В.ЛЕНИН

ВЕЛИКИЙ НИСПРОВЕРГАТЕЛЬ РИМА В.ЛЕНИН РОДИЛСЯ 22 АПРЕЛЯ 1870 ГОДА

«Узбекские» миллионы Гдляна «воевали» в Нагорном Карабахе»

Депутат Госдумы России: «Сумгайытская карта» была разыграна авантюристами вроде Левона Тер-Петросяна»
20:00 08-09-2010
Эксклюзивное интервью Vesti.Az с заместителем председателя комитета Государственной Думы Российской Федерации по конституционному законодательству и государственному строительству Виктором Илюхиным.
Справка
Виктор Иванович Илюхин. Родился 1 марта 1949 года в селе Сосновка Кузнецкого района Пензенской области. В 1986—1989 гг. работал в прокуратуре СССР заместителем начальника Главного следственного управления. Принимал участие в расследованиях преступлений военных преступников-нацистов. Работал в «горячих» точках страны. В 1989—1993 гг. — начальник Управления по надзору за исполнением законов о государственной безопасности, член коллегии прокуратуры СССР, старший помощник главного прокурора СССР. В 1999 году был главным обвинителем в процедуре конституционного отрешения от должности президента России, выступил с обвинительной речью перед депутатами Госдумы. До импичмента Б. Ельцина не хватило 17 голосов. Заслуженный юрист Российской Федерации.
- Виктор Иванович, Вы возглавляли спецгруппы по расследованию обстоятельств событий в Нагорно-Карабахской автономной области Азербайджана, в Армении и Грузии. Каковы были результаты этих расследований?
- По расследованию событий в Карабахе были созданы две группы. Точнее сказать, группа была одна, однако она была разделена на две части. Ставка этой группы была в Баку, и я возглавлял ее, являясь заместителем начальника Главного следственного управления Прокуратуры СССР. Вторая часть группы базировалась в Ереване, ее возглавлял тоже заместитель начальника Главного следственного управления Прокуратуры СССР Владимир Александрович Титов.
Наша группа, в которую входили сотни оперативных работников, следователей прокуратуры и милиции, расследовала все события в совокупности. Например, в Армении мы арестовали весь состав комитета «Карабах». Были арестованы 12 человек во главе с Левоном Тер-Петросяном. В Баку же были арестованы Мухаммед Хатеми и Неймат Панахов. В НКАО был арестован Игорь Мурадян (один из лидеров сепаратистского движения в Карабахе, организатор массовых митингов, цель которых — «требование о воссоединении НКАО с Арменией» - прим. ред.).
Материалы дела уже готовились для отправки в суд. Но вдруг последовала команда: все материалы по комитету «Карабах» передать местным следователям, то есть, армянским. Дела по арестованным в Баку также стали передаваться азербайджанским следователям. Надо отдать должное прокуратуре Азербайджана: она принципиально решала все вопросы, твердо оставаясь на позиции законности. Для прокурорских работников Азербайджана законность была превыше всего. В отличие от армянских товарищей, с которыми приходилось спорить. Ряд уголовных дел в Азербайджане были направлены в суды, по ним были вынесены соответствующие решения.
Насчет передачи дел в суды в Армении произошло то же самое, что и в Грузии. В 1989 году я также курировал следственную группу, которая проводила расследование событий апреля 1989 года в Тбилиси. Мы арестовали Звиада Гамсахурдиа и его ближайших сподвижников. Материалы готовились к направлению в суд. Как вдруг тоже последовала команда передать дела местным, грузинским следователям.
- Вы можете сказать, от кого конкретно следовали эти команды?
- Я категорически возражал против этих команд и говорил Генеральному прокурору СССР Александру Сухареву о том, что этого делать нельзя, что это, мягко говоря, будет еще больше накалять ситуацию в Закавказье. Были составы преступления, были весомые доказательства вины задержанных.
Тогда у меня состоялся довольно жесткий разговор. Мне прямо сказали: возвращаться из командировки будешь на свои деньги, потому что состоится приказ о твоем увольнении из органов прокуратуры.
Я сказал Александру Яковлевичу, что вы же сами меня наставляли меня перед поездкой в Закавказье, не взирая на звания и чины, наводить там порядок. Я ему прямо сказал, что это не его решение о передаче дел местным следователям. И он согласился, сказав, что команда поступила из Кремля. «Ты сам не понимаешь что ли, что приказы отдает Горбачев?», - сказал мне Александр Сухарев.
- Что произошло после того, как Вы передали дела местным следователям?
- Уже через неделю после передачи дел Гамсахурдия и его соратники были освобождены, а еще через неделю уголовные дела в отношении них были прекращены. Не получили должного наказания и Мурадян с Тер-Петросяном, а также остальные члены комитета «Карабах», которые вышли на свободу.
Конечно, было очень обидно. Наказание получили мелкие нарушители закона, писавшие что-то на заборах. А те, кто разносил Закавказье, остались в стороне и даже стали президентами своих республик.
- 20 февраля 1988 года в Ханкенди на внеочередной сессии Совета народных депутатов НКАО было принято решение «О ходатайстве перед Верховными Советами Азербайджанской ССР и Армянской ССР о передаче НКАО из состава Азербайджанской ССР в состав Армянской ССР». Это решение грубо нарушало законодательство, Конституцию СССР, гарантировавшую территориальную целостность союзных республик. Почему Прокуратура СССР не отреагировала на вопиющее нарушение законодательства?
- Мы расследовали все в целом. Я с вами абсолютно согласен, что решение Совета народных депутатов НКАО не соответствовало существовавшему законодательству. Насколько мне известно, тогда на это реагировал Верховный Совет СССР, который отменил это решение. Но привлечь к ответственности кого-то конкретно не удалось, мол, это решение принимал коллективный орган. Хотя, я говорил тогда, что документ-то подписывал председатель Совета. А он знал, что тем самым нарушается Конституция СССР, что это сепаратизм.
В совокупности, то, что делал тогда Левон Тер-Петросян со своими друзьями, действительно являлось сепаратизмом, нарушением территориальной целостности Азербайджана в частности, и СССР – в общем.
Я высказывал свою точку зрения Генеральному прокурору СССР, который передавал ее в ЦК КПСС.
- Не могу не задать Вам вопрос о расследовании событий в Сумгайыте. Чем, на Ваш взгляд, они были спровоцированы?
- В Сумгайыте работала группа под руководством следователя по особо важным делам Прокуратуры СССР Владимира Галкина. Но эта группа работала автономно, она расследовала лишь события в Сумгайыте.
События в Сумгайыте были спровоцированы армянами, когда с территории Армении стали изгоняться проживавшие там азербайджанцы. Было изгнано очень большое количество азербайджанцев. Их просто выбрасывали из домов, не позволяя даже взять с собой документы и вещи. Там действительно была проявлена колоссальная жестокость.
И вот эти изгнанные из Армении азербайджанцы двинулись через горные перевалы к себе на родину, в Азербайджан. Так уж получилось, что все они оказались на Абшероне, вокруг Сумгайыта.
В городе перманентно шли митинги. Социально-экономические проблемы решались очень медленно. Да, союзный Центр говорил о помощи беженцам. Но он больше говорил, чем делал. Сама республика тоже оказалась в очень сложной ситуации, самостоятельно решить социально-экономические проблемы беженцев, в первую очередь, жилищную проблему, она не могла.
И вот на одном большом митинге достаточно было одному провокатору крикнуть, что, мол, смотрите, армяне живут тут в своих домах, а мы, азербайджанцы, изгнанные из Армении, на своей родине должны ютиться в подвалах. Давайте выгоним армян в Армению, коль и нас оттуда выгнали.
Я видел этих беженцев, беседовал с ними. Они действительно оказались в сложнейших условиях. Помню, мы разгоняли митингующих с площади Ленина в Баку, тогда была изъята достаточно большая сумма денег. Я принял решение отдать все эти деньги беженцам. Да, я несколько нарушил процессуальную норму, решение о передаче вещдоков должно было приниматься судом, но меня тогда поддержал Генеральный прокурор СССР, который одобрил мою инициативу.
Тогда нам не удалось вернуть изгнанных из Армении азербайджанцев в их дома. Это очень трудно решаемая проблема. В последующем президент Азербайджана Гейдар Алиев многое сделал для того, чтобы решить проблему беженцев, но окончательно решить ее в таких условиях так и не удается.
- Кому были выгодны погромы армян в Сумгайыте?
- Это оказалось выгодно Армении, для авантюристов вроде Левона Тер-Петросяна и всех остальных. Они разыграли «сумгайытскую карту» тогда, когда стали ставить вопрос отделения Карабаха от Азербайджана. Мол, нас притесняют и так далее. По сути дела, они разыграли большой спектакль на большой трагедии.
Я вспоминаю Сильву Капутикян и Зория Балаяна. Во время сумгайытских событий они находились в США, где, видимо, получали инструкции. А потом они встретились с известными представителями армянской диаспоры в Москве. Решали только один вопрос: как быть с Карабахом? Особенно, после событий в Сумгайыте. Балаян и все остальные приняли решение: продолжать делать все, чтобы оторвать Карабах от Азербайджана. И это несмотря на то, что погибают простые люди, а не те, сытые, сидящие в удобных кабинетах.
- Насколько нам известно, Вы вели уголовные дела в отношении тогдашних «народных любимчиков» Тельмана Гдляна и Николая Иванова, прославившихся в результате «хлопкового дела». Удалось Вам тогда доказать их причастность к коррупции, против которой они якобы боролись?
- В СССР были две «горячие точки», два рычага, с помощью которых разваливали страну. Это Нагорный Карабах и гдляновское расследование уголовных дел, которое полностью скомпрометировало все политическое руководство Узбекистана. По сути дела, в какой-то мере удалась попытка скомпрометировать и политическое руководство Советского Союза. После того, как я возглавил группу по расследованию нарушений, допущенных Гдляном и Ивановым, я открыто говорил о том, что мы допустили стратегическую ошибку, позволив армянину вести расследование в мусульманской республике. Уже один этот фактор влиял на объективность расследования.
Когда я в 1989 году приехал в Баку, тогдашний председатель КГБ Азербайджанской ССР Гореловский сказал мне, что те гдляновские миллионы, которые он якобы набрал в Узбекистане, сейчас «воюют» в Нагорном Карабахе. Я сказал, что не исключаю этого, так как после ревизии вещдоков, собранных группой Гдляна, было установлено, что никаких ценностей и «налички» в размере 100 миллионов рублей, нажитых преступным путем в Узбекистане, не было. Мы насчитали всего 45 миллионов рублей. Но где эти деньги? В результате проверки мы набрали всего 30 миллионов рублей. А куда делись оставшиеся 15 миллионов? Они так и исчезли.
Поэтому, когда председатель КГБ Азербайджана Гореловский сказал мне, что изъятые Гдляном деньги «воюют» в Карабахе, я ничуть не удивился.
Мы доказали грубейшие нарушения, которые допустила группа Гдлян-Иванов при расследовании уголовных дел: начиная от необоснованных арестов и заканчивая избиениями на допросах. Дела в отношении Гдляна и Иванова были направлены в суд, но они были депутатами Верховного Совета СССР и, одновременно, депутатами в Армении. Мы поставили перед Верховным Советом ССР вопрос о привлечении Гдляна и Иванова к уголовной ответственности. Тогда даже была создана целая комиссия из защитников Гдляна и Иванова. Хочу сказать вам, что у следователей Лаврентия Берии было 26 способов незаконного выбивания показаний у задержанных. У Гдляна мы нашли 18 способов. Как будто Тельман Хоренович проходил школу у следователей Берии.
Однако Верховный Совет СССР отказал в нашей просьбе. Точнее, он дал согласие на увольнение Гдляна и Иванова из органов прокуратуры, но не разрешил привлекать их к уголовной ответственности.
- В ноябре 1991 года Вы пошли на довольно смелый по тем временам шаг, возбудив уголовное дело в отношении Михаила Горбачева. Какие нарушения инкриминировались тогда еще президенту СССР?
- 4 ноября 1991 года я возбудил против президента СССР Горбачева уголовное дело по статье 64 Уголовного Кодекса РСФСР (измена Родине) в связи с нарушением клятвы и Конституции СССР. В то время я возглавлял Управления по надзору за исполнением законов о государственной безопасности Прокуратуры СССР. Через два дня после этого я был уволен из Прокуратуры СССР.
Но я считаю, что дальше нужно было проверять деятельность Горбачева еще больше. Например, расследовать передачу американцам 53 000 квадратных километров нашей территории в Беринговом море, получение Горбачевым в апреле 1991 года от президента Южной Кореи 100 000 долларов. Горбачев просто присвоил эти деньги, хотя тогдашний руководитель аппарата президента СССР Болдин предлагал передать эти средства Брянской области для строительства школ. Еще один момент, который необходимо было расследовать, это согласие Горбачева и Шеварднадзе в одностороннем порядке на уничтожение ракетных комплексов СС-23 «Ока». Американцы ничего не уничтожили, а мы уничтожили уникальные ракетные комплексы, 360 ракет и 106 пусковых установок.
То же самое можно сказать и по ситуации в Нагорном Карабахе. Ну, кто его просил вводить в области особую форму управления? По сути дела, это означает пойти на поводу у провокаторов. Мы сидели в Карабахе, в Баку, в Ереване, но нашим мнением Горбачев даже не поинтересовался. Не пригласили при обсуждении введения особой формы управления даже второго секретаря ЦК КПА Виктора Петровича Поляничко, который делал все для того, чтобы не допустить отторжения Карабаха от Азербайджана, который день и ночь проводил в области, пытаясь не допустить катастрофы. А ведь эта особая форма управления была выгодна именно армянам. За этим решением стояли Галина Старовойтова и Елена Боннер.
Когда военным комендантом Баку был генерал-полковник Тягунов, мы принимали академика Андрея Сахарова и его супругу Елену Боннер-Алиханян, а также Старовойтову. Мы много общались тогда и я убедился, что Сахаров на самом деле пешка, решали все эти две кладбищенские вороны – Боннер и Старовойтова, которые ему и рта раскрыть не давали.
Надо было расследовать также и создание сразу после распада СССР Горбачев-Фонда. Откуда на счету фонда появились 360 000 немецких марок, 180 000 долларов, японские иены, фунты стерлингов? Это Запад таким образом расплатился за предательство Горбачева.
А ввод войск в Баку? Надо было проводить эту операцию с умом, дабы избежать человеческих жертв. Войска нужно было вводить в Армению и Нагорный Карабах, нужно было вовсю использовать дивизию ВДВ, чтобы погасить очаг напряженности в самом зародыше тех событий.
Михаил Сергеевич действительно натворил столько, что его место прямиком за решеткой. К сожалению, сегодня его уже не привлечешь к суду. Запад никогда не позволит сделать это. Но моральный суд, суд истории над Горбачевым все же состоялся. Оценку деяниям Горбачева дали. Общественный трибунал приговорил его к вечному позору и проклятью.
- В 1995 году ныне покойный генерал-лейтенант Лев Рохлин поднял в Государственной Думе вопрос о незаконной передаче Армении вооружения на сумму в один миллиард долларов. К сожалению, Льву Яковлевичу не удалось довести дело до конца. После его трагической гибели в 1998 году, Вы возглавили созданное им политическое «Движение в поддержку армии, оборонной промышленности и военной науки», а также неоднократно поднимали в Госдуме вопрос о вооружении Армении. Почему этот вопрос так и «повис» в воздухе и не был доведен до конца?
- Сегодня вновь поднимать этот вопрос очень сложно, так как с тех пор прошло очень много времени и на территории Армении расположена российская военная база. А тогда я говорил, что нельзя передавать Армении столько оружия, так как тем самым мы можем вооружить сепаратистов, тех, кто отторгал от Азербайджана Нагорный Карабах. Но тогда я оказался в этом вопросе одинок.
- Виктор Иванович, Вы хорошо осведомлены о причинах и характере карабахского конфликта. Как Вы считаете, кто больше всего был заинтересован в разжигании этого конфликта?
- Я не хочу винить в этом народы. Не они виноваты в том, что произошло. Межнациональную карту в Армении разыграла «национальная» элита, которая при других обстоятельствах никогда бы не смогла прийти к власти. Благодаря этому они карабкались во власть. Армяне потом сами убедились, что представляет из себя Тер-Петросян, которого стали называть агентом ЦРУ.
Конечно, союзный Центр допустил очень много ошибок, пытаясь разрешить карабахский конфликт. И это надо признать. Да и Азербайджан тогда работал не на опережение, а по фактам.
- Спасибо Вам, Виктор Иванович, что, несмотря на чрезмерную занятость, согласились на беседу.
Бахрам Батыев
https://web.archive.org/web/20100910191128/http://www.vesti.az/news.php?id=52580

Левит-Кимний_7

ШИБОЛЕТ АНДРЕЙ ЧИКАТИЛО − БАСТАРД РИМСКОЙ ИМПЕРИИ − РИМСКОЕ ВЕКО

Чикатило не русский или советский маньяк, а потомок викингов, варяг в n-ом поколении, имевший те же цели и решавший те же задачи, что и его предки, – завоеватели Руси. Это не спонтанное, а осознанное насилие над рабами, считающими себя русскими и не видящими среди себя викингов, принявших вид русского человека, но в себе остающихся варягами, как прежде. По викингам, насилие и страх всегда должны сопровождать русских рабов и не давать им свободного и счастливого бытия и государства. Такими побуждениями руководствовался Андрей Чикатило и руководствуется его сын Юрий, – участник Майдана, феодально-фашистского переворота викингов на Украине. / EXODUS_32 _Кимний

Здесь ключ ко всем замкам Римской империи этрусских завоевателей. Таким ключом следует отмыкать дела серийных убийц, насильников, педофилов всех времен и народов. В частности, Чикатило в своем уме лингвист, филолог Римской империи, промышлявший делом запугивания и убийства избранных им жертв, являвшихся в сущности жертвами фашизма. Ибо Чикатило - фашист, римлянин, канонический бастард этрусского племени в среде так называемого русского народа, в общем и целом, в СССР, являвшемся в себе Третьим Римом, который и был окончательно воплощен в исконном виде посредством государственного переворота 1991-1993 годов; но самый процесс длился со времен Октябрьского восстания народов Российской империи в 1917 году, восстания, являвшегося Великой Революцией племен и народов против Римской (Российской) империи этрусков, короли (цари, императоры) которой владели территорией Византии под прикрытием как Российской империи, так и, в дальнейшем, СССР. Римляне (этнические этруски и бастарды) занимали руководящие посты в государстве на протяжении всей истории, написанной ими в своем ключе, контролируемом авторитетными "летописцами" от религии, философии, идеологии, политики, юриспруденции, политэкономии фальшивого марксизма-ленинизма и сталинизма как апофеоза откровенной лжи и подлости правящего феодально-религиозного сословия России как сюзерена ее вассальных лжесоциалистических и лжекоммунистических провинций в СССР и в мире.

Исходя из этого умозаключения, независимо от идеологических, религиозных и проч. предубеждений, следует видеть традиционную связь римлян (бастардов всех племен) прежде всего в МИД − сценаристе и воплотителе единства породы этрусков/римлян/бастардов/ублюдков всех уровней, при всех особенностях специализации, профессии и патриотической коленопреклоненности идолам портретного коммунизма. Кремлевские выродки в своем бастардном наследии есть реставраторская шваль Российской (римско-фашистской) империи Власовых, Маннергеймов, Вышинских, Сталиных, Чеховых, русских немцев и немецких русских, под личиной которых и в России, и в СССР, и в так наз. социалистических странах плодился и победил этрусско-итальянский фашизм, где под личиной генсека скрывался дуче лжесоциализма, вернее, национал-социализма, перерождающегося в феодально-фашистскую диктатуру кадровых императоров совокупной идеальной Римской империи, имеющих тысячелетнюю генеалогию.

Фридрих-Вернер э. б. и. б. э. Граф фон ДЕР ШУЛЕНБУРГ − римское веко

 

ЗА ЧТО ПУТИН НЕНАВИДИТ ЛЕНИНА

Ленин сотоварищи воплотили учение Иисуса Христа о революционной войне с Римской империей, скрытой под личиной России и ее фашистского правящего класса германцев/этрусков/бастардов/ублюдков. Русские немцы и немецкие русские, римляне Вышинский, Сталин, номенклатурная банда мальтийцев, вырезали выдающихся советских военачальников и сдали безоружный СССР германскому фашизму, т. е. самим себе, представив дело таким образом, что во Второй мировой войне действуют две враждебные силы − Германия и СССР, тогда как на самом деле под видом различных государств действовала одна сила, а именно Римская империя, носителями и проводниками которой был и сегодня является феодально-реакционный класс Рима, именно императорские дома и королевские династии (ИДКД) этрусского (римского, германского) происхождения.

ГОСПЕРЕВОРОТ В СССР РЕСТАВРАЦИЯ МАЛЬТИЙСКОГО ОРДЕНА В РОССИИ И США

Под личиной РФ − Византийская империя Конгрегации Мальтийского ордена: Третий Рим

РЕИНКАРНАЦИЯ АНТИЧНОЙ РИМСКОЙ ИМПЕРИИ − ДРАПИРОВКА ПОБЕДЫ СССР

О КРИТИЧЕСКОЙ МАССЕ НЕВЕЖЕСТВА В ОПРЕДЕЛЕНИИ ФИЛОСОФСКИХ ПОНЯТИЙ И КАТЕГОРИЙ

«Люди всегда были и всегда будут глупенькими жертвами обмана и самообмана в политике, пока они не научатся за любыми нравственными, религиозными, политическими, социальными фразами, заявлениями, обещаниями разыскивать интересы тех или иных классов.

Сторонники реформы и улучшений всегда будут одурачиваемы защитниками старого, пока не поймут, что всякое старое учреждение, как бы дико и гнило оно ни казалось, держится силами тех или иных господствующих классов.

А чтобы сломить сопротивление этих классов, есть только одно средство: найти в самом окружающем нас обществе, просветить и организовать для борьбы такие силы, которые могут − и по своему общественному положению должны − составить силу, способную смести старое и создать новое».  В. И. Ленин. ПСС. т. 23, с. 47

Почему Путин ненавидит Ленина. В интересах каких классов совершен государственный переворот в СССР.

ЮРИСПРУДЕНЦИЯ ИМПЕРАТОРСКИХ БАСТАРДОВ В СССР: ПУТИН, СОБЧАК, ВЫШИНСКИЙ

ЮРИСПРУДЕНЦИЯ ИМПЕРАТОРСКИХ БАСТАРДОВ В СССР: ПУТИН, СОБЧАК, ВЫШИНСКИЙ

ЮРИСПРУДЕНЦИЯ ИМПЕРАТОРСКИХ БАСТАРДОВ В СССР: ПУТИН, СОБЧАК, ВЫШИНСКИЙ

ЮРИСПРУДЕНЦИЯ ИМПЕРАТОРСКИХ БАСТАРДОВ В СССР: ПУТИН, СОБЧАК, ВЫШИНСКИЙ

ЮРИСПРУДЕНЦИЯ ИМПЕРАТОРСКИХ БАСТАРДОВ В СССР: ПУТИН, СОБЧАК, ВЫШИНСКИЙ

ГОСПЕРЕВОРОТ В СССР. БАСТАРДЫ РИМСКОГО ФАШИЗМА

МАЛЬТИЙСКОЕ ОСНОВАНИЕ РУССКОГО ФАШИЗМА. РЕСТАВРАЦИЯ РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ

ГОСПЕРЕВОРОТ В СССР РЕСТАВРАЦИЯ МАЛЬТИЙСКОГО ОРДЕНА В РОССИИ И США

Под личиной РФ − Византийская империя Конгрегации Мальтийского ордена: Третий Рим

РЕИНКАРНАЦИЯ АНТИЧНОЙ РИМСКОЙ ИМПЕРИИ − ДРАПИРОВКА ПОБЕДЫ СССР

РЕСТАВРАЦИЯ РИМСКОЙ ИМПЕРИИ В СССР, РОССИИ, СНГ

ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ПЕРЕВОРОТ В СССР ОСУЩЕСТВИЛИ РЫЦАРИ МАЛЬТИЙСКОГО ОРДЕНА

ЭТРУСКИ В РОССИИ (ПЕТРОПАВЛОВСКАЯ КРЕПОСТЬ) И НА МАЛЬТЕ (МДИНА)

ЭТРУСКИ В РОССИИ (ПЕТРОПАВЛОВСКАЯ КРЕПОСТЬ) И НА МАЛЬТЕ (МДИНА)

ЭТРУСКИ В РОССИИ (ПЕТРОПАВЛОВСКАЯ КРЕПОСТЬ) И НА МАЛЬТЕ (МДИНА)

Fortezza di Pietro e Paolo

ИУДЕЙСКАЯ ВОЙНА С ПРИМАТАМИ

КимнийEzraElЛевит

яהве 2333/07│24.04.24

ИСХОД ИЗ РИМА В ХХΙ ВЕКЕ. ИУДЕЙСКАЯ ВОЙНА. ЛОГИД ИСТИНЫ

ИУДЕЙСКАЯ ВОЙНА - ИСХОД ИЗ РИМА В ХХΙ ВЕКЕ

ИУДЕЙСКАЯ ВОЙНА - ИСХОД ИЗ РИМА В ХХΙ ВЕКЕ

xlV президенту сша дональду трампу

о необходимости философского мышления

КимнийEzraElЛевит

яהве 2336/07│27.04.24

Иммануил кант

Благая весть о близком заключении договора о вечном мире в философии

Первый раздел

Радостная надежда

на близость вечного мира

от низшей ступени живой человеческой природы

 к ее наивысшей – философии 

Хрисипп, как и подобает стоику, решительно заявляет: «Природа вместо соли дала свинье душу, чтобы не протухнуть». Такова низшая, до всякой культуры, ступень природы человека, а именно животный инстинкт. Здесь философ как бы бросил взгляд провидца на физиологические системы нашего времени; только теперь вместо слова душа предпочитают пользоваться словами жизненная сила (что вполне справедливо, ибо по действию можно судить о силе, которая его вызвала, но не об особой, роду этого действия свойственной субстанции); а жизнь находят в воздействии раздражающих сил (жизненных возбудителей) и в способности отвечать на раздражающие силы (жизнеспособность). И здоровыми называют тех людей, у которых пропорциональное раздражение не вызывает ни слишком сильного, ни совсем слабого действия: в противном случае животная деятельность природы переходит в химическую, следствием чего является гниение, которое следует не из умирания и самой смерти (как обычно думали); напротив, предшествующее гниение заканчивается смертью. Итак, природа в человеке предстает здесь еще до ее очеловечения, то есть в своей всеобщности, как она действует на животном уровне, чтобы затем только развить те ее силы, которые человек может использовать по законам свободы. Однако эта деятельность и ее возбудитель являются еще не практическими, а только механическими.

А

О физических причинах философии человека

Если отвлечься от самосознания, которое является свойством, отличающим человека от всех других животных, благодаря которому он есть животное разумное (и только благодаря единству сознания в него вложена душа), то склонность использовать эту способность для умствований – мало-помалу методически и исключительно умствовать с помощью понятий, то есть философствовать, и тем самым в полемике задирать другого своей философией, то есть дискутировать, а поскольку без эмоций обойтись нелегко, то и браниться в защиту свой философии, объединив оружие друг против друга (школа против школы, как войско против войска), вести настоящую войну, – то эту склонность, говорю я, более того, увлечение, должно рассматривать как одно из благотворных и мудрых установлений природы, которым она пытается отвести от человека большую беду – заживо протухнуть.

О физическом воздействии философии

Философия есть здоровье разума, в этом ее воздействие. Но так как человеческое здоровье (как сказано выше) является нескончаемым заболеванием и новым выздоровлением, то одной только диетой практического разума (например, его гимнастикой) нельзя добиться того, чтобы поддержать равновесие, которое называется здоровьем и висит на волоске; однако философия должна (терапевтически) воздействовать как лекарство; для ее применения требуются фармакопея и врачи (только эти последние вправе предписывать лечение); причем полиция должна бдеть о том, чтобы только профессиональные врачи, а не простые любители советовали, какую философию следует изучать, и чтобы эти последние не превратили в шарлатанство искусство, основ которого они не знают.

Пример лечебной силы философии дал философ-стоик Посидоний в эксперименте над самим собой в присутствии Помпея Великого: увлеченно полемизируя с эпикурейской школой, он превозмог жестокий приступ подагры, боль от которой проявилась только в ногах, не достигая сердца и головы. Доказательством непосредственного физического воздействия философии, о котором с ее помощью предумышляет природа (телесное здоровье), служит то, что Посидоний настойчиво провозглашал, что боль не является злом.

О кажущейся несовместимости философии с устойчивым ее мирным состоянием

Догматизм (например, Вольфовской школы) является подстилкой для спанья и концом всего живительного, которое как раз и составляет благо философии. У скептицизма, который образует, если его додумать до конца, прямую противоположность догматизма, нет ничего, чем он может повлиять на деятельный разум, поскольку он все отвергает неиспользованным. Модератизм, который исходит из умеренности, надеется найти в субъективной вероятности философский камень и воображает, что путем нагромождения многих изолированных причин (из которых ни одна не является доказательством), он заменит достаточное основание, – он вовсе не является философией; и с этим лекарством (доксологией) дело обстоит так же, как с чумными каплями или венецианским териаком: в них нет ничего хорошего именно потому, что в них без разбору используется слишком много хорошего.

О действительной совместимости критической философии с устойчивым ее мирным состоянием

Критическая философия начинает свои завоевания не с попыток построения или свержения систем, или даже хотя бы (подобно модератизму) с подведения случайных опор под крышу несуществующего дома, а с исследования способностей человеческого разума (какие бы цели ни были) и не мудрствует наобум, когда речь идет о философемах, которые не могут иметь применения ни в каком возможном опыте. Однако в человеческом разуме имеется нечто такое, что не может быть познано посредством опыта, но все же доказывает свою реальность и истинность в действиях, представленных в опыте, то есть также (и именно по принципу a priori) могут быть безусловно предписаны. Это – понятие свободы и производный от нее закон категорического, то есть безусловно повелевающего, императива. Полученные благодаря ему идеи, хотя и имеют только морально-практическую реальность, для чисто спекулятивного разума были бы совершенно пусты, если бы сразу и с необходимостью не возникали перед нами как познавательные основания нашей конечной цели, а именно: поступать так, как если бы были даны нам их предметы (Бог и бессмертие), постулированные в этом (практическом) отношении.

Эта философия, которая постоянно вооружена (против тех, кто абсурдным образом смешивает явления с вещами самими по себе), именно поэтому являет собой боевое состояние, неустанно сопровождающее деятельность разума, открывает надежду на вечный мир между философами, с одной стороны, из-за бессилия теоретического доказательства противоположного, а, с другой – благодаря силе практических оснований для принятия ее принципов. Мир имеет сверх того и то преимущество, что он способен деятельно поддержать силы субъекта, из-за нападок находящегося в видимой опасности, и укрепить цель природы, постоянно оживляя его и защищая от мертвого сна философии.

С этой точки зрения нужно оценивать высказывания человека, находящегося в деятельном, цветущем возрасте, увенчанного успехом не только в своей собственной (математике), но и во многих других областях, не как роковую весть, а как здравицу, когда он совершенно отказывает философам в мире, безмятежно покоящемся на мнимых лаврах. Подобный мир, конечно, ослабил бы силы и разрушил бы цель природы в отношении философии как постоянного живительного средства достижения конечной цели человечества. Между тем боевой дух еще не война, а, скорее, благодаря решающему перевесу практических доводов он может и должен противостоять возражениям и тем самым обеспечивать мир.

Б 

Гиперфизическое основание жизни человека для целей его философии

Дух придан душе человека благодаря разуму, с тем чтобы он вел жизнь, соизмеримую не только с механизмом природы и с ее технически-практическим, но и с морально-практическим законом, а также с самопроизвольностью свободы.  Этот жизненный принцип базируется не на понятиях чувственного, которое в совокупности (до любого практического применения разума) прежде всего предполагает науку, то есть теоретическое знание, но изначально и непосредственно исходит из идей сверхчувственного, а именно свободы, и из морального категорического императива, в котором она раньше всего является не просто (как, например, математика) добрым инструментом (орудием для любых целей), то есть только средством, а таким учением, следовать которому есть само по себе долг.

Что такое философия как учение, образующее среди других наук самую большую потребность человека?

Она есть то, на что указывает ее имя – исследование мудрости. А мудрость есть согласие воли с конечной целью (высшим благом); и так как она, поскольку эта цель достижима, является также долгом, и, наоборот, если эта цель есть долг, который должен быть осуществимым, то такой закон поведения в моральном плане гласит: мудрость для человека есть не что иное, как внутренний принцип воли к исполнению морального закона, какого бы рода ни был его предмет; он, однако, всегда является сверхчувственным, поскольку воля, определяемая эмпирическим предметом, может быть основана лишь на технически-практическом исполнении правила, но не долга (который не является физическим отношением).

О сверхчувственных предметах нашего познания

Они суть Бог, свобода и бессмертие. 1) Бог  как всеобязательная сущность; 2) свобода как способность человека к исполнению своего долга (подобно божественным заповедям) вопреки всевластию природы; 3) бессмертие  как состояние, в котором человеку должно выпасть благоденствие или скорбь на основе его моральной ценности. Очевидно, что все вместе они образуют цепь трех тезисов вменения разума; и так как им именно потому, что они являются идеями сверхчувственного, не дана в теоретическом плане объективная реальность, эта последняя, если таковую все же им приписать, может быть представлена только в практическом плане как постулат морально-практического разума.

Итак, среди этих идей только средняя, а именно свобода, ведет за собой, как свою свиту, две другие, поскольку ее существование содержится в категорическом императиве, не оставляя места для сомнения; ибо этот последний, предполагая высший принцип мудрости, следовательно, также и конечную цель совершеннейшей воли (высшее блаженство, согласующееся с моральностью), содержит лишь условия, при которых только ему и может воздасться должное. Ведь сущность, которая одна только и может осуществить это пропорциональное распределение, есть Бог.  И состояние, в котором это свершение разумной мировой сущности может исполниться в полном соответствии только с такой конечной целью, предположение о продлении жизни, заложенное уже в его природе, есть бессмертие.  Ведь если бы в этом предположении не было бы заложено продление жизни, оно означало бы только надежду на будущую жизнь, которая, однако, не имеет необходимой предпосылки в разуме (вследствие морального императива).

Итог

Если все еще возникает спор о том, что говорит философия как учение о мудрости, это связано просто с непониманием или смешением морально-практических принципов нравственности с теоретическими, среди которых только первые могут соединяться со сверхчувственным познанием; и так как о ней или против нее не выдвигают и не могут выдвинуть существенных возражений, с полным основанием можно возвестить о близком заключении договора.

О ВЕЧНОМ МИРЕ В ФИЛОСОФИИ

ВТОРОЙ раздел

Сомнения в близости вечного мира в философии

Господин Шлоссер... видит свою задачу в том, чтобы, по возможности, убрать с дороги «Критику чистого разума». Его советы выглядят как заверения тех добрых друзей, которые предлагают овцам, если они хотят избавиться от собак, жить с ними по-братски в постоянном мире. Если ученик прислушается к такому совету, то он станет игрушкой в руках мастера, «а его вкус, – как он говорит, – укрепится с помощью писателей древности (поднаторевших в искусстве уговаривать на субъективной основе вместо объективного метода убеждения)». Затем он уверен: тот примет видимость истины за вероятность и эту последнюю в суждениях, вытекающих исключительно из a priori, приплетет к достоверности.

.  .  .  .  .  .  .  .  . 

Наш антикритический философ ... не понимает положения, которое является пробным камнем всех полномочий, а именно: поступай в соответствии с максимой, которая могла бы стать всеобщим законом, и придает этому положению значение, которое ограничивается эмпирическими условиями и не может стать каноном чистого морально-практического разума (который, однако, должен быть), и в результате он оказывается в совершенно иной области, чем та, на какую указывает этот канон, что и приводит к рискованным последствиям.

Однако очевидно, что здесь речь должна идти не о принципе в использовании средств для достижения определенной цели (ибо тогда он был бы прагматическим, а не моральным принципом); это не случится, если максима моей воли, даже если она самопротиворечива на основе закона противоречия, превращенная во всеобщий закон, не противоречит воле другого (об этом я могу судить из одного только понятия a priori, не обращаясь к опыту, например: «будут ли приняты в мою максиму равенство имуществ или собственность»); это должно быть безошибочным признаком моральной неосуществимости поступка. Только невежество или какая-то недобрая склонность к каверзам могли вызвать эти нападки, которые все же не могут причинить ущерба

БЛАГОЙ ВЕСТИ О ВЕЧНОМ МИРЕ В ФИЛОСОФИИ

Ибо мирный союз, устройство которого таково, что как только понимают друг друга, он оказывается тотчас же заключенным (без сдачи позиций), – такой мир можно считать заключенным, или, по крайней мере, может быть возвещено его близкое заключение.

Хотя философия представляет собой учение о мудрости (что является ее истинным значением), она все же не может избежать учения о знании, поскольку это (теоретическое) познание содержит важнейшие понятия, обслуживающие чистый разум, положенные хотя бы для того, чтобы указать его пределы. Относительно философии в первом смысле едва ли может возникнуть вопрос: должен ли я свободно и открыто признать, что именно я знаю на деле и откуда возникают мои действительные знания о ее предмете (чувственном и сверхчувственном), или я лишь предполагаю их в практическом плане (поскольку такое предположение требуется для конечной цели разума).

Не все, что человек считает истинным, является таковым (ведь он может ошибаться); но все, что он говорит, должно быть правдивым (он не должен обманывать): его кредо может быть внутренним (обращенным к Богу) или внешним. Нарушение долга быть правдивым называется ложью; поскольку может иметь место внешняя, но также и внутренняя ложь, постольку случается, что обе они могут быть взаимно связаны либо противоречить друг другу.

Но ложь, неважно, является ли она внутренней или внешней, бывает двух видов: 1) когда провозглашают истинным то, о чем известно, что оно все же ложно; 2) если принимают за подлинное нечто, о чем субъективно известно, что оно не является таковым.

Ложь («от отца лжи, которым в мир принесено все зло») – воистину позорное пятно на человеческой природе, как и налет правдивости (наподобие иных китайских лавочников, которые пишут золотом над своими лавками: «Здесь никогда не обманывают») – лишь привычная банальность для всего, что касается сверхчувственного. Одна только заповедь: не лги (даже из самых благочестивых намерений), глубоко укорененная в основе философии как учения о мудрости, могла бы не только способствовать вечному миру в ней, но и сохранить его на все будущее время».

Сокращенный текст статьи Канта «Благая весть о близком заключении договора о вечном мире в философии».

О РУССКОЙ ЛЖИ

«Не все, что человек считает истинным, является таковым (ведь он может ошибаться); но все, что он говорит, должно быть правдивым (он не должен обманывать): его кредо может быть внутренним (обращенным к Богу) или внешним. Нарушение долга быть правдивым называется ложью; поскольку может иметь место внешняя, но также и внутренняя ложь, постольку случается, что обе они могут быть взаимно связаны либо противоречить друг другу.

Но ложь, неважно, является ли она внутренней или внешней, бывает двух видов: 1) когда провозглашают истинным то, о чем известно, что оно все же ложно; 2) если принимают за подлинное нечто, о чем субъективно известно, что оно не является таковым».  Иммануил Кант

НАРУШЕНИЕ ДОЛГА БЫТЬ ПРАВДИВЫМ НАЗЫВАЕТСЯ ЛОЖЬЮ

о внутренней и внешней лжи нынешних врагов Иммануила Канта

РУССКАЯ ВИКИПЕДИЯ В ЗЕРКАЛЕ ИМПЕРАТОРСКОЙ КОНТРРЕВОЛЮЦИИ

В условиях реставрации Российской империи/третьего Рима, когда к власти пришли потомки русских цезарей, ложь главенствует, геббельсовская пропаганда свирепствует, поскольку русско-прусские дворянские ублюдки римского века, убийцы Пушкина, Лермонтова, Грибоедова, Маяковского, Есенина, Купалы, Михоэлса, тысяч и тысяч революционных противников царщины и ее германских кузенов, перешли в высшую фазу паразитизма, когда мертвые беззащитны, а живые приняли рабство нового фашистского порядка, скрывавшегося со времен большого террора императорской банды филеров Сталина-Вышинского и компании под личиной большевиков, выползли из обожранного, ограбленного, расстрелянного ими СССР и ведут свои римские банды на имперскую бойню за господство русско-германского Рейха, еще прикрывающегося мнимым коммунистами/социалистами, уже спевшимися с потомственным отрядом псевдокоммунистов, существовавших под шкурой большевиков и терроризировавших как мировой пролетариат, так и мировую буржуазию с позиции прохвостов и прихвостней Римской империи под личиной вырезанных ими в контрреволюционных мировых войнах обманутых плебеев.

Они ненавидят Канта, Гегеля, немецкую классическую философию как просветителей мирового разума и как буревестников всемирной революции. Естественна их ненависть к Марксу, Энгельсу, Ленину, к французским просветителям и к просвещению вообще. Последняя революция, именно американская революция, при смерти, императорский и королевский фашизм так или иначе расправился с семью президентами США и довел страну до критической точки издыхания, преследуя и терроризируя 45 президента Дональда Трампа с намерением на века и тысячелетия истребить идею Свободы и вбить последний гвоздь в гроб Американской Республики. И это им почти удалось. Неискушенный в делах философии американский народ и, чего греха таить, американский президент Дональд Трамп именно по этой причине, - в силу неспособности определить понятия и знать истину, а не пользоваться представлением явлений в качестве опыта революционного познания и преобразования мира непосредственного сознания в мир возвышенного духа, - не только американский, но все народы оказались под прессом шарлатанов, аферистов и проходимцев от науки и политики, ведущих Новый Свет на голгофу старого мира. Господина Шлоссера сменил господин Геббельс, очевидно с тем, чтобы господина Канта сменил господин Путин, тень императора третьего Рима. Однако Рима. И г-н Лукашенко любит философию не классическую, а губернаторскую, Радзивиллов и Чарторыйских; и дворец независимости не от них, не от Ирана и палестины, а для них, не правда ли? 

ИТОГ

В русской Википедии портрет Якоби подменен портретом Канта. Мало истребить Канта, они хотят подменить его другим лицом, не просто стереть Канта, а перевратить его в Якоби, чтоб Катна убрать из представления грядущих поколений. Это портрет Якоби, говорят потомки Шлоссера и Геббельса. Это наш Кант, говорит тень российского императора Владимир Путин. Именно таким образом русский фашизм изымал портреты русских советских революционеров из воображения и памяти народа в период большого террора Сталина-Вышинского в 1937-ом и подсаживал к Ленину Сталина и Вышинского в период революции. Ныне уничтожить физиономии Канта и Гегеля сразу невозможно, однако Ницше и Шопенгауэр были провозглашены нацистами как свои, а их идеи докторами геббельсовских наук и русскими викингами (норманнами), Розенбергом, внесены в идеологию Рейха как вершина фашистской воли. Что отнюдь не так, Ницше и Шопенгауэр антифашисты. Так же нацизм обошелся с Рихардом Вагнером. Стоит ли удивляться тому, что в РФ за демонстрацию фильма о поверженных нацистских штандартах на параде Победы, блогеров судили якобы за пропаганду фашизма. Тогда как на деле врагов советского народа, совершивших фашистский переворот в СССР, не устроило осквернение фашистских знамен их бросанием к Мавзолею Ленина.

ИММАНУИЛ КАНТ (СЛЕВА). ФРИДРИХ ЯКОБИ (СПРАВА)

ПЕРСОНАЖИ РАЗЛИЧАЮТСЯ ДУХОВНЫМ МИРОМ, ФОРМАМИ ПОДБОРОДКА, НОСА И УШНОЙ РАКОВИНЫ

ФРИДРИХ ЯКОБИ (СЛЕВА). ИММАНУИЛ КАНТ (СПРАВА)

КимнийEzraElЛевит

яהве 2337/07│28.04.24

КимнийEzraElЛевит

яהве 2338/07│29.04.24

В ИУДЕЙСКОЙ ВОЙНЕ С РИМОМ И ПАЛЕСТИНСКИМИ АРАБАМИ - ИДЕЯ БОГА

КАТЕГОРИЧЕСКИЙ ИМПЕРАТИВ БИБЛЕЙСКИХ ЗАПОВЕДЕЙ МОШЕ РАБЕЙНУ

ИММАНУИЛ КАНТ

Zum
ewigen Frieden.

Ein philosophischer Entwurf

von
Immanuel Kant.

Königsberg
1795.

К вечному миру

Философский проект

Иммануила Канта.

Калининград *

1795.

___________

* Калининград − русский перевод топонима Кёнигсберг (рим.: Калинин, союзный староста/наместник Рима/Мальтийского ордена в советской Византии).

* ср. -  Йерушалаим  − столица Израиля (рим.: аль-кудс столица провинции нынешних Византийской и западной Римской империй).

___________

К кому обращена эта сатирическая надпись на вывеске одного голландского трактирщика рядом с изображенным на этой вывеске кладбищем? Вообще ли к людям или в частности к главам государств, которые никогда не могут пресытиться войной, или, быть может, только к философам, которым снится этот сладкий сон? Вопрос остается открытым. И все же автор настоящего сочинения выговаривает себе следующее: политик практик в случае спора с теоретиком в области политики должен поступать последовательно и не усматривать опасности для государства в мнениях теоретика, высказанных им публично и без задней мысли; ведь отношения между ними таковы, что практик с гордым самодовольством свысока смотрит на теоретика как на школьного мудреца, совершенно неопасного своими пустыми идеями для государства, которое исходит из принципов, основанных на опыте; государственный муж, знающий свет, может не обращать внимания на исход игры, как бы удачны ни были ходы его партнера. Автор хочет надеяться, что эта спасительная оговорка (clausula salvatoria) в достаточной мере оградит его от любого злонамеренного истолкования данного сочинения.

Раздел первый,

содержащий предварительные статьи договора о вечном мире между государствами

1. «Ни один мирный договор не должен считаться таковым, если при его заключении тайно сохраняется основание для будущей войны».

В самом деле, иначе это было бы только перемирие, временное прекращение военных действий, а не мир, который означает конец всякой вражды и прибавлять к которому прилагательное вечный есть уже подозрительный плеоназм. Мирный договор уничтожает все имеющиеся причины будущей войны, которые, быть может, в данный момент даже неизвестны самим договаривающимся сторонам или впоследствии могут быть обысканы в архивных документах. Если называть вещи своими именами, то сохранение (reservalio mentalib) но будущее старых претензий, о которых в данный момент ни одна из сторон не упоминает, так как обе слишком истощены, чтобы продолжать войну, хотя и исполнены преступного намерения использовать для этой цели первый удобный случай, есть иезуитская казуистика, недостойная правителя, так же как и готовность к обоснованию подобных действий не достойна его министра. —

Разумеется, тем, кто в соответствии с просвещенными понятиями политики видит истинное достоинство государства в постоянном увеличении его могущества любыми средствами, наше мнение покажется ученическим и педантичным.

2. «Ни одно самостоятельное государство (большое или малое — это безразлично) не должно быть приобретено другим государством ни по наследству, ни в обмен, ни куплей, ни в виде дара».

Дело в том, что государство (в отличие, скажем, от земли, на которой оно находится) не есть имущество (patrimoiiium). Государство — этo сообщество людей, повелевать и распоряжаться которыми не должен никто, кроме него самого. Поэтому всякая попытка привить, как ветвь, государство, имеющее подобно стволу собственные корни, к другому государству означала бы уничтожение его как морального лица и превращение морального лица в вещь и противоречила бы идее первоначального договора, без которой нельзя мыслить никакое право на управление народом *. Общеизвестно, какую опасность создает в наше время для Европы (другие части света никогда не знали ничего подобного) такой способ приобретения, когда даже государства вступают в брак; он известен каждому, с одной стороны, как вновь изобретенный ловкий способ без затраты сил увеличить свое могущество благодаря семейным союзам, с другой стороны, как средство расширить свои владения. — Сюда же следует отнести и передачу войск одного государства другому в качестве наемников, используемых против не общего врага; в этом случае подданные используются и потребляются как вещи, которыми можно распоряжаться по своему усмотрению.

* Наследственная монархия не есть государство, которое может быть передано по наследству другому государству; лишь его право управлять может перейти по наследству к другому физическому лицу. В таком случае государство приобретает правителя, а не правитель, как таковой (т. е. как владеющий уже другой державой), приобретает [данное] государство.

3. «Постоянные армии (miles perpetuus) должны со временем полностью исчезнуть».

В самом деле, будучи постоянно готовы к войне, они непрестанно угрожают ею другим государствам. Они побуждают их превзойти друг друга в количес1ве вооруженных сил, которое не знает никакого предела, и поскольку связанные с миром расходы становятся в конце концов более обременительны, чем короткая война, то сами постоянные армии становятся причиной военного нападения с целью избавиться от этого бремени. К тому же нанимать людей, для того чтобы они убивали или были убиты, означает пользоваться ими как простыми машинами или орудиями в руках другого (государства), а это несовместимо с правами человечества в нашем собственном лице. Совершенно иное дело—добровольное, периодически проводимое обучение граждан обращению с оружием с целью обезопасить себя и свое отечество от нападения извне. — Накопление богатств могло бы привести к тем же результатам, а именно другие государства, увидев в этом военную угрозу, были бы вынуждены к упреждающему нападению (так как из трех сил — вооруженной силы, силы союзов и силы денег — последняя могла бы быть самым надежным орудием войны), если бы не было так трудно определить размер этих богатств.

4. «Государственные долги не должны использоваться для внешнеполитических дел».

Поиски средств внутри страны или вне ее не внушают подозрений, если это делается для хозяйственных нужд страны (улучшения дорог, устройства, новых поселений, создания запасов на случай неурожайных лет и т. д.). Но как орудие борьбы держав между собой кредитная система, при которой долги могут непомерно увеличиваться, оставаясь в то же время гарантированными (поскольку кредиторы не предъявляют свои требования одновременно), — остроумное изобретение одного торгового народа1 в этом столетии — являет собой опасную денежную силу, а именно фонд для ведения войны. Превосходя фонды всех других государств, вместе взятых, этот фонд может быть истощен лишь из-за прекращения поступления налогов (что, однако, можно надолго отсрочить оживлением оборота, воздействуя на промышленность и ремесло). Таким образом, эта легкость ведения войны, связанная со склонностью к ней власть имущих, которая кажется присущей человеческой природе, представляет собой большое препятствие на пути к вечному миру. Предварительные статьи [мирного договора] тем более должны предусмотреть устранение этого препятствия, что неизбежное в конце концов государственное банкротство незаслуженно нанесло бы ущерб другим государствам. Стало быть, другие государства имеют по меньшей мере право объединяться против такого государства и его притязаний.

5. «Ни одно государство не должно насильственно вмешиваться в политическое устройство и правление других государств».

В самом деле, что может дать ему право на это Быть может, дурной пример, который одно государство показывает подданным другого государства? Напротив, этот пример может служить предостережением, показывая, какое огромное зло навлек на себя народ своим беззаконием. Да и вообще дурной пример, который одно свободное лицо дает другому (как scandalum acceptum), не может считаться нанесением ущерба последнему. — Сюда, правда, нельзя отнести тот случай, когда государство вследствие внутренних неурядиц распалось на две части, каждая из которых представляет собой отдельное государство, претендующее на полную самостоятельность; если одному из них будет оказана помощь посторонним государством, то это нельзя рассматривать как вмешательство в политическое устройство другого (иначе возникла бы анархия). Но до тех пор пока этот внутренний спор не решен, вмешательство посторонних держав означает нарушение прав независимого народа, борющегося лишь со своей внутренней болезнью. Такое вмешательство, следовательно, было бы дурным примером для других и угрожало бы автономии всех государств.

6. «Ни одно государство во время войны с другим не должно прибегать к таким враждебным действиям, которые сделали бы невозможным взаимное доверие в будущем состоянии мира, как, например, засылка убийц из-за угла (percussores), отравителен (venefici), нарушение условий капитуляции, подстрекательство к измене (perduellio) в государстве неприятеля и г. д.».

Это бесчестные военные хитрости. Ведь и во время войны должно оставаться хоть какое-нибудь доверие к образу мыслей врага, потому что иначе нельзя заключить мир и враждебные действия превратятся в истребительную войну (bellum infcernecinum). Война есть печальное, вынужденное средство в естественном состоянии (когда нет никакой судебной инстанции, приговор которой имел бы силу закона) утвердить свои права силой, когда ни одна из сторон не может быть объявлена неправой (так как это уже предполагает судебное решение) и лишь исход войны (подобно тому как это имеет место в так называемом суде божьем) решает, на чьей стороне право. Карательная война (bellum punitivum) между государствами немыслима (поскольку между ними нет отношения высшего к низшему). — Отсюда следует, что истребительная война, в которой могут быть уничтожены обе стороны, а вместе с ними и всякое право, привела бы к вечному миру лишь на гигантском кладбище человечества. Следовательно, подобная война, а стало быть, и применение средств, ведущих к ней, должны быть безусловно запрещены. — А то, что указанные средства неизбежно приводят к ней, явствует из того, что эти сами по себе гнусные дьявольские при-. ему, будучи введены в употребление, недолго удерживаются в пределах войны, как, например, шпионаж (uti exploraloribus), когда одни пользуются бесчестностью других (которую сразу невозможно искоренить), а переходят и в мирное состояние, совершенно уничтожая тем самым его цель.

*  *  *

Хотя приведенные законы объективно, т. е. по замыслу правителей, все без исключения запрещающие законы (leges prohibitivae), однако некоторые из них относятся к разряду строгих (leges strictae), имеющих силу при любых обстоятельствах и нуждающихся в немедленном осуществлении (статьи 1, 5, 6); другие же (статьи 2, 3, 4), субъективно расширяющие (leges latae), правда не как исключения из правовой нормы, но силой обстоятельств в отношении ее соблюдения, содержат в себе разрешение отсрочить исполнение; причем не нужно терять из виду цель, не допускающую отсрочки до бесконечности (ad calendas graecas, как говорил обычно Август²), например восстановления свободы государств, лишившихся ее по статье 2; исполнение этих законов не равносильно восстановлению, а должно осуществить его более медленно только для того, чтобы восстановление не было слишком поспешным и, таким образом, не шло бы во вред самой цели. Ведь запрещение касается здесь лишь способа приобретения, который впредь не должен иметь силы, а не владения, которое хотя и не имеет требуемого правового основания, однако в свое время (честного приобретения) всеми государствами считалось правомерным, согласно тогдашнему общественному мнению *.

* Не без основания до сих пор сомневались в том, могут ли существовать кроме предписывающих (leges praeceptivae) и запрещающих законов (leges prohibitivae) еще и дозволяющие законы (leges permissivae) чистого разума. Ведь законы вообще заключают в себе основание объективной практической необходимости, а дозволение — основание практической случайности некоторых поступков. Из этого следует, что дозволяющий закон содержал бы принуждение к тому или иному поступку, к тому, к чему никто принужден быть не может; это было бы противоречием, если бы объект закона имел в обоих отношениях одно и то же значение. — Но в данном случае предположенное запрещение в дозволяющем законе имеет в виду лишь будущий способ приобретения права (например, путем наследования), а освобождение от этого запрещения, т. е. дозволение, — настоящее состояние владения. Это последнее при переходе из естественного состояния в гражданское может продолжаться как неправомерное, правда, но тем не менее честное владение (possessio putativa) в силу дозволяющего закона естественного права, хотя честное владение, коль скоро оно признано таковым, запрещено в естественном состоянии, точно так же как сходный способ приобретения в последующем, гражданском состоянии (по совершении перехода); это правомочие на продолжение владения не существовало бы, если бы подобное мнимое приобретение имело место в гражданском состоянии, так как это приобретение должно было бы как нанесение ущерба прекратиться тотчас же по обнаружении его неправомерности.

Этим я хотел лишь мимоходом обратить внимание знатоков естественного права на понятие lex permissiva, которое само собой дается систематически классифицирующему разуму; тем более что этим понятием часто пользуются в гражданских (статуарных) законах с тем лишь различием, что запрещающий закон формулирован сам по себе, дозволение же включается в этот закон не в качестве ограничивающего условия (как это должно было бы быть), а как исключение. — В этом случае он гласит так: то-то и то-то запрещено, кроме случаев № 1,2,3 и т. д. до бесконечности; здесь дозволения добавляются к закону лишь случайно, не на основе принципа, а лишь в результате подыскивания подходящих случаев; ведь иначе условия должны были бы быть включены в формулу запрещающего закона, но тем самым он превратился бы и в закон дозволяющий. — Жаль поэтому, что предложенная столь же мудрым, сколь проницательным, графом Виндишгрецом3 остроумная тема на соискание премил, а именно о дозволяющем законе, осталась невыполненной и так скоро забыта. Ведь возможность такой формулы (сходной с математической) есть единственный настоящий критерий последовательного законодательства, без которого всякое так называемое ius cerium останется лишь благим намерением. − В противном случае мы будем иметь лишь общезначимые законы, а не всеобщие (применимые ко всем случаям), как того требует, по-видимому, понятие закона.

Раздел второй,

содержащий окончательные статьи договора о вечном мире между государствами

Состояние мира между людьми, живущими по соседству, не есть естественное состояние (status naturalis); последнее, наоборот, есть состояние войны, т. е. если и не беспрерывные враждебные действия, то постоянная их угроза. Следовательно, состояние мира должно быть установлено. Ведь прекращение военных действий не есть еще гарантия от них, и если соседи не дают друг другу такой гарантии (что может иметь место лишь в правовом состоянии), то тот из них, кто требовал этого у другого, может обойтись с ним как с врагом *. 

* По общему мнению, враждебно можно поступать лишь по отношению к тому, кто уже делом нарушил мое право, и это, конечно, верно, если и тот и другой находятся в гражданско-правовом состоянии. Ведь тем самым, что один вступил в это состояние, он уже дает другому требуемую гарантию (при посредстве высшей инстанции, имеющей власть над обоими). — Человек же (или народ) в естественном состоянии лишает меня этой гарантии и, живя рядом со мной, нарушает мое право уже самим этим состоянием, если не делом (facto), то беззаконностью своего состояния (statu iniusto): этой беззаконностью он постоянно угрожает мне, и я могу принудить его или вступить вместе со мной в общественно-правовое состояние, или же избавить меня от его соседства. — Вот, следовательно, постулат, лежащий в основе всех следующих статей: “Все люди, которые имеют возможность влиять друг на друга, должны принадлежать к какому-либо гражданскому устройству”.

Правовое устройство в отношении лиц, к нему причастных, таково:

1) устройство по праву государственного гражданства людей в составе народа (ius civitatis);

2) устройство по международному праву государств в их отношении друг к другу (ius gentium);

3) устройство по праву всемирного гражданства (ius cosmopoliticum), поскольку люди и государства, находясь между собой во внешних взаимовлияющих отношениях, должны рассматриваться как граждане общечеловеческого государства. Это деление не произвольно, напротив, оно необходимо с точки зрения идеи о вечном мире. Ведь если бы хоть один из них, физически воздействуя на другого, все же находился бы в естественном состоянии, то с этим было бы связано состояние войны, освобождение от которого и составляет цель в данном случае.

Первая окончательная статья договора о вечном мире

Гражданское устройство в каждом государстве должно быть республиканским.

Устройство, установленное, во-первых, согласно с принципами свобода членов общества (как людей), во-вторых, в соответствии с основоположениями о зависимости всех (как подданных) от единого общего законодательства и, в-третьих, по закону равенства всех (как граждан государства), есть устройство республиканское * — единственное, проистекающее из идеи первоначального договора, на которой должно быть основано всякое правовое законодательство народа. Это устройство с точки зрения права есть, следовательно, само по себе то, которое первоначально лежит в основе всех видов гражданской конституции; возникает лишь вопрос: единственное ли это устройство, которое может привести к вечному миру?

* Правовая (стало быть, внешняя) свобода не может быть определена, как это обычно делают, как правомочие делать все, что угодно, если только не нарушать чьего-либо права. В самом деле, что значит правомочие? Возможность поступка, поскольку им не нарушают чьего-либо права. Следовательно, дефиниция гласила бы так: свобода есть возможность поступков, которыми не нарушается чье-либо право. “Не нарушают чьего-либо права (что бы не угодно было делать), если только не нарушают чьего-либо права” — это, следовательно, пустая тавтология. — Дефиниция моей внешней (правовой) свободы должна, скорее, гласить так: эта свобода есть правомочие не повиноваться никаким внешним законам, кроме деду на которые я мог бы дать свое согласие. — Точно так же внешнее (правовое) равенство в государстве есть такое отношение его граждан, когда каждый может обязать к чему-либо другого юридически, только если он сам подчиняется закону, требующему, чтобы и его могли обязать таким же образом. (Принцип правовой зависимости не нуждается в дефиниции, так как он заключается уже в понятии государственного устройства вообще.) — Значимость этих прирожденных, необходимо принадлежащих человечеству и неотчуждаемых прав подтверждается и возвышается принципом правовых отношений человека к высшим существам (если он мыслит таковых), ибо, исходя из этих же принципов, он представляет себя также гражданином сверхчувственного мира. — В самом деле, что касается моей свободы, то даже божественные законы, познаваемые мною только разумом, обязательны для меня лишь постольку, поскольку я сам мог бы дать на них свое согласие (ибо единственно на основе закона свободы, установленного моим разумом, я составляю себе понятие о божественной воле). Что касается принципа равенства по отношению к самому возвышенному существу, которое я только мог бы себе представить, кроме бога (например, какого-нибудь великого Эона4), то на каком основании я, исполняя на своем посту свой долг, как Эон на своем, обязан лишь повиноваться, а Эону принадлежит право повелевать? Нет такого основания. − Бог же есть единственное существо, для которого не существует понятия долга; вот почему принцип равенства (в отличие от принципа свободы) не подходит для отношения к богу.

Что же касается права равенства всех граждан как подданных, то главное в вопросе о допустимости наследственного дворянства сводится к следующему: должно ли преимущество (одного гражданина перед другим), признаваемое государством, предшествовать заслуге, или наоборот? — Очевидно, что если привилегия связана с рождением, то совершенно неизвестно, будет ли она сопровождаться заслугой (знание своего дела и честность при его исполнении); стало быть, это равносильно признанию ее (привилегии на предводительство) за счастливцем без всяких заслуг с его стороны. На это никогда не согласится общая воля народа в первоначальном договоре (а ведь именно эта воля есть принцип всех прав). Ибо человек благородной крови не есть тем самым благородный человек. — Что же касается служилого дворянства (как можно было бы назвать привилегированное положение людей, занимающих более высокие должности, которого нужно добиться заслугами), то привилегия связана здесь не с лицом как его собственность, а с должностью; равенство этим не нарушается, так как, когда лицо оставляет должность, оно в то же время лишается и привилегии и возвращается к положению подданных.

Республиканское устройство берет свое начало в чистом источнике права. Но кроме безупречности своего происхождения оно открывает перспективы желанного результата, а именно вечного мира. Основание для этого следующее. — Если (иначе и не может быть при таком устройстве) для решения вопроса: быть войне пли нет?— требуется согласие граждан, то вполне естественно, что они хорошенько подумают, прежде чем начать столь скверную игру, ведь все тяготы войны им придется взять на себя — самим сражаться, оплачивать военные расходы из своего кармана, в поте лица восстанавливать все разоренное войной — ив довершение всех бед навлечь на себя еще одну, отравляющую и самый мир, — никогда (вследствие всегда возможных новых войн) не исчезающее бремя долгов. Напротив, при устройстве, в котором подданный не есть гражданин (следовательно, не при республиканском), этот вопрос вызывает меньше всего сомнений, ведь глава [здесь] не член государства, а собственник его; война нисколько не лишает его пиров, охоты, увеселений, празднеств и т. п., и он может, следовательно, решиться на нее по самому незначительному поводу как на увеселительную прогулку, равнодушно предоставив всегда готовому к этому дипломатическому корпусу подыскать приличия ради какое-нибудь оправдание.

Для того чтобы республиканское устройство не смешивать (как это обыкновенно делают) с демократическим, нужно отметить следующее. Формы государства (civitas) могут быть разделены или в зависимости от числа лиц, обладающих верховной государственной властью, или по способу управления народом его верховным главой, кем бы этот последний ни был. Первая форма называется, собственно, формой господства (forma imperii), и возможны лишь три вида ее, а именно: верховной властью обладает или одно лицо, или несколько людей, связанных между собой, или же все, вместе составляющие гражданское общество (автократия, аристократия, демократия; власть государя, дворянства, народа). Вторая форма есть форма правления (forma regiminis) и касается основанного на конституции (па акте общей воли, благодаря которому толпа становится народом) способа, каким государство распоряжается полнотой своей власти, и в этом отношении форма правления может быть или республиканской, или деспотической. Республиканизм есть государственный принцип отделения исполнительной власти (правительства) от законодательной; деспотизм — принцип самовластного исполнения государством законов, данных им самим; стало быть, публичная воля выступает в качестве частной воли правителя. — Из трех форм государства демократия в собственном смысле слова неизбежно есть деспотизм, так как она устанавливает такую исполнительную власть, при которой все решают об одном и во всяком случае против одного (который, следовательно, не согласен), стало быть, решают все, которые тем не менее не все, — это противоречие общей воли с самой собой и со свободой.

Всякая непредставительная форма правления есть в сущности отсутствие формы, потому что законодатель и исполнитель его воли так же не могут совместиться в одном лице, как не может общее большей посылки в силлогизме быть в то же время подведением частного под большую посылку в меньшей посылке. И хотя два других государственных устройства всегда ошибочны постольку, поскольку они допускают подобный способ правления, тем не менее они могут во всяком случае принять способ правления, сообразный с духом представительной системы, как это выразил по крайней мере Фридрих II, сказав, что он только высший слуга государства *; демократическая же форма делает это невозможным, так как в ней всё хочет властвовать. — Поэтому можно сказать: чем меньше персонал государственной власти (число лиц, обладающих властью) и чем шире, напротив, ее представительство, тем более государственное устройство согласуется с возможностью республиканизма, и для подобного устройства есть надежда постепенными реформами в конце концов возвыситься до него. Вот почему при аристократии уже труднее, чем при монархии, достигнуть этого единственно совершенного правового устройства, а при демократии его можно достигнуть только путем насильственной революции. Но для народа несравненно важнее способ правления **, чем форма государства (хотя и в ней чрезвычайно важно ее большее или меньшее соответствие с указанной целью). Но к первому, если он сообразен понятию права, принадлежит представительная система, при которой только и возможен республиканский способ правления и без которой (при каком угодно устройстве) способ правления может быть лишь деспотическим и насильственным. — Ни одна из древних так называемых республик не знала этой системы, вследствие чего они необходимо должны были превратиться в деспотизм, который под верховной властью одного есть еще наиболее терпимый.

* Нередко порицали те высокие эпитеты, которые часто прилагаются к правителю (божий помазанник, исполнитель божественной воли на земле, наместник бога), как грубую, одурманивающую лесть, но, мне кажется, без основания. — Эти эпитеты не только не должны внушать государю высокомерие, но, напротив, должны вызвать в его душе смирение, если только он обладает рассудком (что следует, однако, предположить) и понимает, что он взял на себя миссию слишком тяжелую для человека, а именно взялся блюсти право людей (самое святое из того, что есть у бога на земле), и ему постоянно следует опасаться чем-либо задеть эту зеницу господа.

** Малке дю Пан⁵ с обычным для него претенциозным, но пустым и бессодержательным фразерством утверждает, что после многолетнего опыта он в конце концов пришел к убеждению в истинности известного афоризма Попа: “Предоставь глупцам спорить о лучшем правлении; лучшее то, которое лучше ведется”6. Если это должно означать, что то правление, которое ведется лучше, ведется лучше, то, по выражению Свифта, он раскусил орех, который наградил его червоточиной. Но если это должно означать, что оно есть и лучший способ правления, т. е. государственного устройства, то это в корне ложно; ибо примеры хороших правительств ничего не говорят в пользу способа правления. Кто правил лучше, чем Тит или Марк Аврелий, и все же за одним последовал Домициан за другим — Коммод7, чего не могло бы произойти при хорошем государственном устройстве, так как непригодность их к этой должности была известна довольно рано, да и власть правителя была достаточно сильна для того, чтобы устранить их.

Вторая окончательная статья договора о вечном мире

Международное право должно быть основано на федерализме свободных государств.

Народы в качестве государств можно рассматривать как отдельных людей, которые в своем естественном состоянии (т. е. независимости от внешних законов) уже своим совместным существованием нарушают право друг друга и каждый ваг которых ради своей безопасности может и должен требовать от другого вступить вместе с ним в устройство, подобное гражданскому, где каждому может быть гарантировано его право. Это был бы союз народов, который, однако, не должен быть государством народов. В этом заключалось бы противоречие, ибо в каждом государстве существует отношение высшего (законодателя) к низшему (повинующемуся, т. е. пароду); многие же пароды в государстве (так как мы рассматриваем здесь право народов по отношению друг к другу, поскольку они образуют отдельные государства и не должны быть слиты в одно государство) составляли бы только один народ, что противоречит предпосылке.

Уже из того, что мы с глубоким презрением смотрим на приверженность дикарей к их не основанной на законе свободе, когда они предпочитают беспрестанно сражаться друг с другом, а не подчиниться основанному на законе, ими самими устанавливаемому принуждению, тем самым предпочитая безрассудную свободу свободе разумной, и считаем это грубостью, невежеством и скотским унижением человечества, должно было бы заключить, что цивилизованные народы (каждый объединенный в отдельное государство) поспешат как можно скорее выйти из столь низкого состояния. Но вместо этого каждое государство видит свое величие (величие народа — выражение нелепое) именно в том, чтобы не быть подчиненным никакому внешнему основанному на законе принуждению, а слава главы государства состоит в том, что в его распоряжении находятся тысячи людей, которыми он, не подвергаясь лично никакой опасности, может жертвовать* для дела, которое их совершенно не касается. И отличие европейских дикарей от американских состоит главным, образом в том, что, в то время как многие племена последних целиком съедены их врагами, первые умеют лучше использовать своих побежденных, чем просто съедать их, и предпочитают увеличивать ими число своих подданных и, стало быть, число орудий для войн еще более широких размеров.

* Вот как ответил один болгарский князь греческому императору, который добросердечно хотел решить распрю с ним не пролитием крови их подданных, а поединком: «Кузнец, у которого есть клещи, не станет вытаскивать раскаленное железо из углей руками»

При всей порочности человеческой природы, которая в неприкрытом виде проявляется в свободных отношениях между народами (в то время как в гражданско-правовом состоянии она сильно замаскирована из-за принуждения правительства), все же удивительно, что слово право еще не изгнано полностью из военной политики как педантичное и что ни одно государство еще не отважилось провозгласить это публично. На Гуго Греция, Пуфендорфа, Ваттеля⁸ и многих других (несмотря на то, что они плохие утешители) все еще простодушно ссылаются для оправдания военного нападения, хотя созданный ими философский или дипломатический кодекс не имеет, да и не может иметь, ни малейшей законной силы (так как государства, как таковые, не находятся под общим внешним принуждением) и не было еще случая, чтобы аргументы, снабженные свидетельствами столь выдающихся мужей, побудили какое-либо государство отказаться от своих замыслов. — Это почитание, которое (на словах по крайней мере) каждое государство проявляет к понятию права, все же доказывает, что в человеке еще имеются значительные, хотя временами и дремлющие, моральные задатки того, чтобы справиться когда-нибудь со злым принципом в себе (отрицать который он не может) и чтобы ждать того же от других. Ведь иначе государства, намеревающиеся воевать друг с другом, никогда не произносили бы слова право или произносили бы только для того, чтобы осмеять его, как это сделал один галльский вождь9, определивший его так: «Право есть преимущество, которым природа наделила сильного перед слабым, для того чтобы слабый ему повиновался».

Способ, каким государства добиваются своих прав, — это не судебный процесс, а только война; войной же и ее счастливым исходом — победой — не решается вопрос о праве, и мирный договор хотя и кладет конец данной войне, но не военному состоянию (т. е. такому состоянию, в каком всегда можно найти предлог к новой войне; это состояние нельзя просто объявить несправедливым, так как в нем каждый — судья в своем собственном деле). При этом положение: “Должно выйти из этого состояния” — по международному праву не имеет для государств того значения, какое оно имеет для людей в свободном от закона состоянии по естественному праву (так как они как государства располагают уже внутренним правовым устройством и не позволяют, чтобы другие государства могли по своим правовым понятиям принудить их принять более развитое правовое устройство). Но разум с высоты морально законодательствующей власти, безусловно, осуждает войну как правовую процедуру и, напротив, непосредственно вменяет в обязанность мирное состояние, которое, однако, не может быть ни установлено, ни обеспечено без договора народов между собой. Поэтому должен существовать особого рода союз, который можно назвать союзом мира (foedus pacificum) и который отличался бы от мирного договора (pactum pacis) тем, что последний стремится положить конец лишь одной войне, тогда как первый — всем войнам, и навсегда. Этот союз имеет целью не приобретение власти государства, а исключительно лишь поддержание и обеспечение свободы государства для него самого и в то же время для других союзных государств, причем это не создает для них необходимости (подобно людям в естественном состоянии) подчиниться публичным законам и их принуждению. — Можно показать осуществимость (объективную реальность) этой идеи федерации, которая должна постепенно охватить все государства и привести таким образом к вечному миру. Если бы по воле судеб какой-либо могучий и просвещенный народ имел возможность образовать республику (которая по своей природе должна тяготеть к вечному миру), то такая республика служила бы центром федеративного объединения других государств, которые примкнули бы к ней, чтобы в соответствии с идеей международного права обеспечить таким образом свою свободу, и с помощью многих таких присоединений все шире и шире раздвигались бы границы союза.

Если один народ заявляет: «Между нами не должно быть войны, так как мы хотим сформироваться в государство, т. е. поставить над собой высшую законодательную, правительственную и судебную власть, которая мирным путем улаживала бы споры между нами», то это вполне понятно. — Но если это государство заявляет: «Между мной и другими государствами не должно быть войны, хотя я и не признаю никакой высшей законодательной власти, которая обеспечивала бы мне мои права, а я ей — ее права», то совершенно непонятно, на чем же я хочу тогда основать уверенность в своем праве, если не на суррогате гражданского общественного союза, а именно на свободном федерализме, который разум должен необходимо связать с понятием международного права, если вообще это понятие имеет какой-либо смысл.

Собственно говоря, понятие международного права как права на войну нельзя мыслить (ибо это должно быть правом не по общезначимым внешним законам, ограничивающим свободу каждого отдельного человека, а по односторонним максимам каждого силой решать вопрос о праве), если только не понимать под ним следующее: вполне справедливо, что настроенные таким образом люди истребляют друг друга и, следовательно, находят вечный мир в глубокой могиле, скрывающей все ужасы насилия вместе с их виновниками. — В соответствии с разумом в отношениях государств между собой не может быть никакого другого способа выйти из свободного от закона состояния постоянной войны, кроме как отречься подобно отдельным людям от своей дикой (не основанной на законе) свободы, приспособиться к публичным принудительным законам и образовать таким путем (разумеется, постоянно расширяющееся) государство народов (ci vitas gentium), которое в конце концов охватит все народы земли. Но, исходя из своего понятия международного права, они решительно не хотят этого, отвергая тем самым in hypothesi то, что верно in thesi. Вот почему не положительная идея мировой республики, а (чтобы не все было потеряно) лишь негативный суррогат союза, отвергающего войны, существующего и постоянно расширяющегося, может сдержать поток враждебных праву и человеку склонностей при сохранении, однако, постоянной опасности их проявления (Furor impius intus — fremit horridus ore cruento. Virgil.¹º) *.

* По окончании войны при заключении мира было бы уместно для народа, если бы после торжественного празднества назначили день покаяния, чтобы от имени государства взывать к небу о прощении того великого прегрешения, в котором все еще повинно человечество, не желающее соединить все народы в какое-нибудь правовое устройство, а, гордое своей независимостью, предпочитающее использовать варварское средство — войну (чем, однако, не достигается то, чего добиваются, а именно право каждого государства). — Торжественные празднества во время войны по случаю одержанной победы, гимны, воспеваемые (подобно израильтянским) богу воинств, находятся в не менее сильном противоречии с моральной идеей владыки небесных сил, так как кроме равнодушия к (довольно печальному) способу, каким народы добиваются своих прав, они испытывают радость по поводу истребления большого числа людей или лишения их счастья.

Третья окончательная статья договора о вечном мире

«Право всемирного гражданства должно быть ограничено условиями всеобщего гостеприимства».

Как и в предыдущих статьях, здесь речь идет не о человеколюбии, а о праве, и гостеприимство означает право каждого чужестранца на то, чтобы тот, в чью страну он прибыл, не обращался с ним как с врагом. Он может выдворить его из своей страны, если это не ведет к гибели пришельца, но, пока последний мирно живет там, он не должен обходиться с ним враждебно. Право, на которое может притязать чужестранец, — это не право гостеприимства (для этой цели был бы необходим особый дружественный договор, который делал бы его на определенное время членом дома), а право посещения, принадлежащее всем людям, сознающим себя членами общества, в силу права общего владения земной поверхностью, на которой, как на поверхности шара, люди не могут рассеяться до бесконечности и потому должны терпеть соседство других; первоначально же никто не имеет большего права, чем другой, на существование в данном месте земли. — Необитаемые части этой поверхности — моря и пустыни — разъединяют людей, однако корабль или верблюд {корабль пустыни) позволяют им приблизиться друг к другу через эти никому не принадлежащие земли и использовать для возможного общения то право на земную поверхность, которое принадлежит всему человечеству. Следовательно, естественному праву противоречит не гостеприимство жителей морских берегов (например, берберов), которые грабят суда в ближайших морях и обращают в рабство моряков, потерпевших крушение у их берегов, или жителей пустынь (арабских бедуинов), рассматривающих приближение путников к кочевым племенам как право на ограбление путников. Но это право на гостеприимство, т. е. право пришельца, не распространяется дальше возможности завязать сношения с коренными жителями. — Так отдаленные друг от друга части света могут мирно вступить друг с другом в сношения, которые впоследствии могут превратиться в публично узаконенные, и таким образом все более и более приближать род человеческий к всемирно-гражданскому устройству.

Если сравнить с этим негостеприимное поведение цивилизованных, преимущественно торговых, государств нашей части света, то несправедливость, проявляемая ими при посещении чужих стран и народов (что для них равносильно их завоеванию), окажется чудовищной. Когда открывали Америку, негритянские страны, острова пряностей, мыс Доброй Надежды и т. д., то эти страны рассматривались как никому не принадлежащие: местные жители не ставились ни во что. В Ост-Индию (Индостан) европейцы под предлогом устройства лишь факторий ввели  войска, и вслед за этим начались угнетение туземцев, подстрекательство различных государств к широко распространявшимся войнам, голод, мятежи, вероломство − словом, весь длинный ряд бедствий, тяготеющих над родом человеческим.

Поэтому Китай * и Япония, столкнувшись с подобными гостями, поступили вполне разумно, позволив им лишь въезд в некоторые порты, а не во внутренние районы страны, и то Япония разрешила это только одному из европейских народов — голландцам; но и их, словно пленных, лишали всякой возможности общаться с местными жителями. Худшее (или, с точки зрения морального судьи, лучшее) во всем этом заключается в том, что насилие не принесло европейцам никакой выгоды, что все эти торговые товарищества находятся на краю гибели, что острова сахарного тростника, это средоточие самого жестокого и изощренного рабства, не приносят никакого настоящего дохода. Единственная цель, которой косвенно служат эти острова, вряд ли заслуживает одобрения — это формирование экипажей военных флотов; тем самым они служат опять-таки для ведения войн в Европе. И все это проделывают державы, которые так высоко ставят дело благочестия и которые, совершая одну несправедливость за другой, желают считаться избранными, как самые правоверные.

* Чтобы обозначить это великое государство именем, каким оно само себя называет (собственно, China, а не Sina или что-то вроде этого звука), надо заглянуть в Georgii Alphab. Tibet., pag. 651—654, особенно Nota b, внизу".—Согласно замечанию петербургского профессора Фишера13, нет определенного имени, каким это государство называло бы себя. Наиболее принято название Кин, что значит золото (тибетцы передают его словом сер), поэтому император называется царем золота (т. е. прекраснейшей страны мира), и, хотя это слово в [китайском] государстве звучит как Chin, оно могло произноситься итальянскими миссионерами (из-за гортанное™ звука) как Kin. — Отсюда явствует, что страной, которую римляне называли страной серов, был Китай, шелк же доставляли в Европу через Великий Тибет (вероятно, через Малый Тибет, Бухару. Персию и далее). Это наводит на размышления о древности этой удивительной страны, если сравнить ее с Индостаном и связать ее с Тибетом и через него с Японией; в то же время названия Сина или Чина, какими соседи обозначали эту страну, не имеют никакого значения. — — Возможно, что на древние, хотя не вполне известные нам, сношения Европы с Тибетом некоторый свет проливает то, что сохранил об этом Гесихий!3, который приводит восклицание Kov 'Оцяа (Konx Ompax) верховного жреца в Элевсинских мистериях (см. “Путешествие молодого Анахарсиса”, пятая часть, стр. 447 и далее!4). — Ибо согласно Georgii Alph. Tibet., слово Concioa, означающее бог, имеет поразительное сходство со словом Konx; слово же Pah-cio (ib., p. 520), которое греки, вполне возможно, произносили как pax, означало promulgator legis — наполняющее всю природу божество (названное также Cencresi; р. 177). — Однако ,переводимое Лакрозом!5 как benedictus — благословенный— слово От, примененное к божеству, может означать только причисленный к лику святых (стр. 507). И так как П. Франц. Гораций, неоднократно спрашивавший у тибетских лам, что они подразумевают под словом бог (Concioa), каждый раз получал ответ: “Это — собрание всех святых” (т. е. блаженных душ, возвратившихся наконец в бога через ламаистское возрождение после многих странствий во всевозможных телах и превратившихся в Вурхану, т. е. в существо, достойное обожания, стр. 223), то таинственное слово Konx Ompax должно означать, пожалуй, святое (Konx), блаженное (От) и мудрое (Pax), наполняющее весь мир высшее существо (олицетворенную природу). В греческих мистериях это восклицание указывало на монотеизм для^эпоптов16 в противоположность народному политеизму, хотя П. Гораций (в указанном сочинении) разглядел в нем атеизм. — Указанным выше образом можно объяснить, как это слово дошло до греков через Тибет, и считать вероятным общение Европы с Китаем через Тибет (возможно, более раннее, нем общение с Индостаном).

Более или менее тесное общение между народами земли развилось всюду настолько, что нарушение права в одном месте чувствуется во всех других. Из этого видно, что идея права всемирного гражданства есть не фантастическое или нелепое представление о праве, а необходимое дополнение неписаного кодекса государственного и международного права к публичному праву человека вообще и потому к вечному миру. И только при этом условии можно надеяться, что мы постоянно приближаемся к нему.

Добавление первое

О гарантии вечного мира

Эту гарантию даёт великая в своем искусстве природа (natura daedala reri.im), в механическом процессе которой с очевидностью обнаруживается целесообразность, состоящая в том, чтобы осуществить согласие людей через разногласие даже против их воли; и поэтому, будучи как бы принуждающей причиной, законы действия которой нам не известны, она называется судьбой, а при рассмотрении ее целесообразности в обычном ходе вещей она, как глубоко скрытая мудрость высшей причины, предопределяющей этот обычный ход вещей и направленной на объективную конечную цель человеческого рода, называется провидением *.

* В механизме природы, к которой принадлежит человек (как чувственное существо), обнаруживается лежащая уже в основе ее существования форма, которую мы можем понять, на иначе как приписывая ей цель творца мира, предопределяющего ее; его предопределение мы называем (божественным) провидением вообще. Провидение, поскольку оно положено в начало мира, называется основывающим (providentia conditrix; seinel iussit, seniper parent. Августин17), поскольку же оно в развитии природы поддерживает ее механизм по общим законам целесообразности, мы называем его распоряжающим провидением (providentia gubernatrix); далее, в отношении особых целей, которых человек не предвидит, но о которых только догадывается по последствиям, мы называем его направляющим (providentia directrix); наконец, по отношению к отдельным событиям как божественным целям мы называем его уже не провидением, а перстом божьим (directio extraordinaria). Желание познать его, как таковой (так как он, действительно, указывает на чудо, хотя события так не называются), есть безрассудная дерзость человека, потому что заключать от отдельных событий к особому принципу действующей причины (заключать, что это событие есть цель, а но только естественно-механическое побочное следствие из другой, нам совершенно неизвестной цели) нелепо и основано на самомнении, как бы благочестиво и смиренно ни звучали речи об этом. — Точно так же деление провидения (рассматриваемого matenaliter) с точки зрения того, как оно относится к предметам в мире, на общее и настое ложно и внутренне противоречиво (например, утверждение, что хотя оно заботится о сохранении видов сотворенного, но особи предоставляет случаю); ведь оно именно в том смысле называется общим, что не одна единичная пещь не мыслится изъятой из сферы его действия. — Вероятно, тут имелось в виду деление провидения (рассматриваемого formaliler) по способу осуществления его цели, а именно на обычное (например, ежегодное умирание и оживание природы со сменой времен года) и на необычайное (например, доставка морскими течениями к берегам Ледовитого океана леса, который не может расти в этих краях, но который необходим туземцам для поддержания их жизни), когда мы хотя и хорошо можем объяснить себе физикомеханические причины этих явлений (например, что в реки умеренного пояса, берега которых покрыты лесом, падают деревья, а Гольфстрим, скажем, уносит эти деревья дальше), но не должны упускать из виду телеологическую причину, которая указывает на предусмотрительную мудрость, повелевающую природой. — Что же касается обычного в школах понятия божественного вмешательства или (concursiLs) действию в чувственно воспринимаемом мире, то оно должно быть отвергнуто. Во-первых, намерение соединять неоднородное (gryphes iungere equis18) и заставлять того, кто сам есть совершенная причина изменений в мире, восполнять свое собственное предопределяющее провидение (которое, следовательно, должно было бы быть недостаточным) в естественном ходе вещей — например, утверждение о том, что больного вместе с богом исцелил врач, который, следовательно, содействовал исцелению, — внутренне противоречиво. Ведь causa solitaria non iuvat. Бог сотворил врача вместе со всеми его лечебными средствами, и поэтому все действие должно быть полностью приписано ему, если хотят доит до высшей первоосновы, теоретически нам непонятной; или можно это действие полностью приписать врачу, поскольку мы прослеживаем это событие в цепи существующих в мире причин как объяснимое согласно порядку природы. Во-вторых, такой образ мыслей лишает силы все определенные принципы рассмотрения какого-нибудь действия. Но в морально практическом отношении (которое, следовательно, направлено всецело на сверхчувственное) — например, в вере, что бог, хотя бы и непостижимыми для нас средствами, восполнит недостаток нашей собственной справедливости, если только наши намерения были чистыми (мы должны, следовательно, ничего не упускать в стремлении к добру), — понятие божественного concursns вполне уместно и даже необходимо; при этом, однако, само собой разумеется, что никто не должен пытаться объяснять, исходя из этого, хороший поступок (как событие в мире): это будет мнимо теоретическим познанием сверхчувственного, стало быть нелепостью.

Чтобы составить себе понятие о возможности провидения по аналогии с искусной деятельностью человека, мы, собственно говоря, можем и должны лишь примыслить его (как в любом отношении формы вещей к целям вообще), но не познавать его по искусным устроениям природы или хотя бы только заключать к нему от этих устроении. Однако представить себе отношение провидения и согласие его с целью, которую нам непосредственно предписывает разум (с моральной целью), — это идея, в теоретическом отношении, правда, запредельная, но в практическом отношении (например, в отношении связанного с долгом понятия о вечном мире, чтобы использовать для этого механизм природы) идея догматическая и по своей реальности вполне обоснованная. — Употреблять слово природа, если, как здесь, дело идет только о теории (а не о религии), более сообразно с пределами человеческого разума (который, рассматривая отношение действий к их причинам, должен держаться в границах возможного опыта) и более скромно, чем говорить о познаваемом для нас провидении; выражением познаваемое провидение дерзко придают себе крылья Икара, чтобы приблизиться к тайне непостижимой цели провидения.

Прежде чем мы точнее определим указанную гарантию, нужно исследовать состояние, установленное природой для лиц, действующих на ее великой арене, которое в конце концов делает необходимым обеспечение мира, и лишь затем мы рассмотрим способ, каким природа дает эту гарантию.

Предварительное установление природы состоит в следующем:

1) она позаботилась о том, чтобы люди имели возможность жить во всех краях земли; 2) посредством войны она рассеяла людей повсюду, забросив их даже в самые негостеприимные края, чтобы заселить их; 3) войной же она принудила людей вступать в отношения, в большей или меньшей степени основанные на законе. — Достойно удивления уже то обстоятельство, что в холодных пустынях у Ледовитого океана все же растет мох, выкапываемый из-под снега северным оленем, который сам в свою очередь служит пищей или упряжным животным остякам или самоедам; или то, что в солончаковых песчаных пустынях водится верблюд, который как бы создан для путешествия по ним, чтобы и они не остались неиспользованными. Еще более ясно обнаруживается цель природы, если известно, что у берегов Ледовитого океана кроме пушных зверей водятся еще тюлени, моржи и киты, мясо которых прибрежные жители употребляют в пищу, а жиром пользуются для отопления. Но более всего заботливость природы возбуждает удивление тем, что она доставляет в эти лишенные растительности страны плавучий лес (причем даже не известно, откуда он), без которого прибрежные жители не могли бы изготовлять ни судов, ни оружия, ни жилищ. В этих местах люди так заняты борьбой со зверями, что они не могут не жить между собой в мире. — Но загнаны они были сюда, вероятно, не чем иным, как войной. Из всех животных, которых человек во время заселения земли научился приручать и делать домашними, лошадь была первым его орудием войны; слон же относится к более позднему времени, а именно ко времени расцвета уже созданных государств, так же как и искусство выращивать некоторые сорта трав, называемые злаками, первоначальные свойства которых нам теперь не известны, равно как и разведение и улучшение плодов пересадкой и прививкой (в Европе, может быть, только двух видов — дикой яблони и дикой груши) могли возникнуть в состоянии уже созданной государственности, где имеется гарантированная земельная собственность. Люди, жившие до тех пор в свободе, не основанной на законе, перешли от охотничьего *, рыболовного и пастушеского уклада к земледельческому; были открыты соль и железо — быть может, первые всюду находившие спрос предметы торговых сношений между различными народами; благодаря этому возникли сначала мирные отношения между ними и таким образом установились связи, согласие и мирные отношения даже между отдаленными друг от друга народами.

* Охотничий уклад, без сомнения, всего больше противоренит цивилизованному устройству: семьи, которым приходится при этом жить разобщенною, скоро делаются друг другу чуждыми и, рассеявшись по обширным лесам, даже враждебными, так как каждому семейству для приобретения себе пищи и одежды нужны большие пространства земли. — Установленный Ноем запрет крови (1. М., IX, 4—6) — этот запрет часто возобновлялся и впоследствии, христиане из иудеев даже сделали его, хотя и с другой целью, условием обращения язычников в христианство (Деян. Апост. XV, 20. XXI, 25) — первоначально был, вероятно, не чем иным, как запретом охотничьего уклада, ведь при нем приходилось есть мясо сырым, и запрещение этого есть в то же время запрет крови.

Природа, позаботившись о том, чтобы люди могли жить на земле повсеместно, вместе с тем имела деспотическое намерение: люди должны жить повсюду, хотя бы против их склонности; однако это долженствование не предполагает в то же время понятия долга, которое обязывало бы людей к этому моральным законом. А средством для достижения этой своей цели природа избрала войну. — Мы видим народы, у которых единство языка указывает на единство их происхождения, как, с одной стороны, самоеды у Ледовитого океана, а с другой — родственный им по языку народ на Алтайских горах, отдаленный от первых на двести миль. Между ними вклинился другой народ — монгольского происхождения, кочевой и потому воинственный, оттеснив одну часть их племени далеко от другой в самые негостеприимные северные края, где они не поселились бы, конечно, по собственной воле *.

* Можно было бы спросить: если природа захотела, чтобы эти берега Ледовитого океана не остались необитаемыми, то что станет с их жителями, когда она не будет больше доставлять им (как можно ожидать) плавучего леса? Ведь весьма вероятно, что с успехами культуры обитатели умеренного пояса земли будут лучше использовать лес, который растет на берегах их рек, и не будут допускать, чтобы он падал в реки и уплывал в море. Я отвечаю: жители берегов Оби, Енисея, Лены и т. д. будут доставлять им этот лес, продавая его и выменивая на него продукты животного царства, которыми так богато море у полярных берегов, если только она (природа) заставит сначала эти племена жить в мире.

Точно так же финны в самой северной части Европы (известные под именем лопарей) были отделены от венгров, удаленных от них на столь же значительное расстояние, но родственных им по языку, вторгнувшимися между ними готскими и сарматскими народами. И что, кроме войны, которой природа пользуется как средством для повсеместного заселения земли, могло загнать эскимосов (может быть, бродячее древ неевропейское племя, совершенно отличное от всех американских племен) на север, а пешересов на юг Америки до Огненной Земли? Для самой же войны не нужно особых побудительных причин: она привита, по-видимому, человеческой природе и считается даже чем-то благородным, к чему человека побуждает честолюбие, а не жажда выгоды; это ведет к тому, что военная доблесть рассматривается как имеющая большую непосредственную ценность (у американских дикарей, равно как у европейских во времена рыцарства) не только во время войны (что справедливо), но также в качестве причины войны (daB Krieg sei), и часто война начинается только для того, чтобы выказать эту доблесть; стало быть, в самой войне усматривается внутреннее достоинство, так что даже философы восхваляют войну как нечто облагораживающее род человеческий, забыв известное изречение грека19: “Война дурна тем, что больше создает злых людей, чем уничтожает их”. — Вот все о том, что делает природа для своей собственной цели по отношению к человеческому роду как классу животных.

Теперь встает вопрос, касающийся сущности вечного мира как цели: что делает природа для достижения цели, которую человеку вменяет в обязанность его собственный разум, стало быть для содействия его моральной цели; и как она добивается того, что человек благодаря ее принуждению, хотя и не во вред своей свободе, будет делать то, к чему его обязывают законы свободы, но чего он не делает, — добивается во всех трех аспектах публичного права: права государственного гражданства, международного права и права всемирного гражданства? — Когда я говорю о природе: она хочет, чтобы произошло то или другое, то это не значит, что она возлагает на нас долг делать это (вменять нам в обязанность может только свободный от принуждения практический разум), а делает это сама, хотим ли мы этого или нет (fata voleiitem ducunt, nolentem trahunt20).

1. Если даже внутренние раздоры не принудят народ подчиниться публичным законам, то это сделает извне война, потому что, согласно вышеупомянутому установлению природы, каждый народ находит в соседстве с собой теснящий его другой народ, против которого он вынужден формироваться в отдельное государство, чтобы как держава быть способным к отпору. Республиканское устройство — единственное, вполне соответствующее праву людей устройство, но установить, а тем более сохранить его до такой степени трудно, что, по мнению многих, оно должно было бы быть государством ангелов, так как люди со своими эгоистическими склонностями не способны к столь возвышенному по форме устройству. Но здесь общей воле, имеющей свою основу в разуме, почитаемой, но на практике бессильной, привода оказывает поддержку с помощью как раз тех же эгоистических склонностей, так что лишь от хорошей организации государства (а это во всяком случае возможно для человека) зависит направить силы этих склонностей таким образом, чтобы каждая из них или сдерживала разрушительное действие другой, или уничтожала .его. Так что с точки зрения разума результат получается такой, как если бы этих склонностей не было совсем, и таким образом человек принуждается быть если не морально добрым человеком, то во всяком случае хорошим гражданином. Проблема создания государства разрешима, как бы шокирующею это ни звучало, даже для дьяволов (если только они обладают рассудком). Она состоит в следующем: “Так расположить некое число разумных существ, которые в совокупности нуждаются для поддержания жизни в общих законах, но каждое из которых втайне хочет уклоняться от них; так организовать их устройство, чтобы, несмотря на столкновение их личных устремлений, последние настолько парализовали друг друга, чтобы в публичном поведении людей результат был таким, как если бы они не имели подобных злых устремлений”. Такая проблема должна быть разрешимой. Ведь дело идет не о моральном совершенствовании людей, а только о механизме природы, относительно которого требуется узнать, как использовать его применительно к людям, дабы так направить в народе столкновение немирных устремлений индивидов в составе народа, чтобы они сами заставили друг друга подчиниться принудительным законам и таким образом необходимо осуществили состояние мира, в котором законы имеют силу. На примере действительно существующих, но еще очень несовершенно организованных государств можно видеть, как во внешних сношениях они уже приближаются к тому, что предписывает идея права, хотя, конечно, причина этому не глубокая моральность (как и не от моральности надо ожидать хорошего государственного устройства, а, скорее, наоборот, от последнего — хорошего морального воспитания народа). Из этого следует, что при помощи эгоистических склонностей, которые естественным образом даже внешне противодействуют друг другу, разум может использовать механизм природы как средство для того, чтобы осуществить свою собственную цель — предписание права — и этим способствовать внешнему и внутреннему миру и обеспечить его, поскольку это зависит от самого государства. — Итак, можно сказать: природа неодолимо хочет, чтобы право получило в конце концов верховную власть. То, что в этом отношении не сделано, совершится в конце концов само собой, хотя и с большими трудностями. — “Если согнуть тростник слишком сильно, он ломается; кто слишком много хочет, тот ничего не хочет” (Боутервек21).

2. Идея международного права предполагает раздельное существование многих соседних государств, независимых друг от друга. Несмотря на то что такое состояние само по себе уже есть состояние' войны (если федеративное объединение государств не предотвращает возникновения военных действий), все же оно, согласно идее разума, лучше, чем слияние государств в единую державу, превосходящую другие и переходящую во всеобщую монархию, так как с увеличением сферы правления законы все более и более теряют свою силу и бездушный деспотизм, искоренив зачатки добра, в конце концов превращается в анархию. Между тем каждое государство (или его глава) желает добиться для себя прочного мира таким образом, чтобы завладеть по возможности всем миром. Но природа хочет по-другому. — Двумя средствами пользуется она для того, чтобы удерживать народы от смешения и разъединять их, — различием языков и религий *. Это различие хотя и влечет за собой склонность к взаимной ненависти и повод к войне, но с ростом культуры и при постепенном приближении людей к большему согласию в принципах вызывает общее стремление жить в мире, который осуществляется и обеспечивается не ослаблением всех сил, как это имеет место при деспотизме (на кладбище свободы), а их равновесием, их активнейшим соревнованием.

* Различие религий — странное выражение! Все равно что говорить о различных моралях. Могут, конечно, существовать различные виды верований в зависимости от исторических средств, употреблявшихся для содействия религии, но эти средства, имея свою историю, относятся не к религии, а к области учености; точно так же могут существовать различные священные книги (Зенд-Авеста, Веды, Коран и т. д.), но религия для всех людей и во все времена может быть только одна. Следовательно, эти средства могут быть только орудием религии, тем, что случайно и может быть различным в зависимости от времени и места.

3. Так же как природа, с одной стороны, мудро разделяет народы, которые воля каждого государства на основе самого́ международного права охотно подчинила бы своей власти хитростью  или силой, так, с другой стороны, она соединяет через взаимный корыстолюбивый интерес те народы, которых понятие права всемирного гражданства не оградило бы от насилия и войны. Дух торговли, который рано или поздно овладевает каждым народом, — вот что несовместимо с войной. Дело в том, что из всех сил (средств), подчиненных государственной власти, сила денег, пожалуй, самая надежная, и потому государства вынуждены (конечно, не по моральным побуждениям) содействовать благородному миру и повсюду, где существует угроза войны, предотвращать ее своим посредничеством, как если бы они находились с этой целью в постоянном союзе; ведь большие союзы, заключенные для войны, могут по самой своей природе крайне редко осуществляться и еще реже быть удачными. — Именно таким способом самим устройством человеческих склонностей природа гарантирует вечный мир, но, конечно, с надежностью, недостаточной, чтобы (теоретически) предсказать время его наступления, но тем не менее практически достижимой и обязывающей нас добиваться этой (не столь уж призрачной) цели.

Добавление второе

Тайная статья договора о вечном мире

Тайная статья в соглашениях публичного права, рассматриваемая объективно, т. е. по своему содержанию, есть противоречие. Но субъективно, с точки зрения качеств лица, которое ее подсказывает, тайна, конечно, может заключаться в том, что это лицо находит для своего достоинства сомнительным публично признать себя ее автором.

Единственная статья подобного рода сводится к следующему: государства, вооружившиеся для войны, должны принять во внимание максимы философов об условиях возможности общего мира.

Для законодательного авторитета государства, которому следует, естественно, приписывать величайшую мудрость, унизительно, по-видимому, искать поучения о принципах своих отношений с другими государствами у подданных (философов); но все же делать это весьма благоразумно. Итак, государство будет негласно (делая из этого тайну) привлекать их к этому, последнее будет означать, что государство позволит философам свободно и публично высказываться об общих максимах ведения войны и заключения мира (это они уже сами будут делать, лишь бы им не запрещали); согласие же государств между собой по этому пункту не нуждается в особом договоре, поскольку оно уже содержится в обязанности, налагаемой общечеловеческим (морально законодательствующим) разумом. — Это не означает, что государство должно предпочесть принципы философа решениям юриста (представителя государственной власти); это лишь означает, что его следует выслушать. Юрист, избравший символом права весы и рядом с ними символом справедливости меч, обычно пользуется мечом не только для того, чтобы оградить весы от всех посторонних влияний, но и для того, чтобы положить его на чашу, если она не захочет опуститься (vae victis). Это вводит юриста, если он в то же время (в моральном отношении) не философ, в величайшее искушение, поскольку его обязанность состоит лишь в том, чтобы применять существующие законы, а не исследовать, нуждаются ли они сами в улучшении. Низшее на самом деле положение своего факультета он считает высшим, потому что он облечен властью (как и два других факультета ²²). − Философский факультет в сравнении с этой объединенной силой стоит на очень низкой ступени. Так, о философии говорят, что она служанка богословия (то же повторяют и о двух других факультетах). − Но [из этого] еще не совсем ясно, “идет ли она с факелом впереди своей милостивой госпожи или несет ее шлейф ²³.

Нельзя ожидать, чтобы короли философствовали или философы стали королями; да этого и не следует желать, так как обладание властью неизбежно извращает свободное суждение разума. Но короли или самодержавные (самоуправляющиеся по законам равенства) народы не должны допустить, чтобы исчез или умолк класс философов, а должны дать ему возможность выступать публично; это необходимо и тем, и другим для внесения ясности в их деятельность. Нет и оснований упрекать этот класс в пропаганде, так как по своей природе он не способен создавать сообщества и клубы.

Приложение

Ι

О расхождении между моралью и политикой в вопросе о вечном мире

Мораль уже сама по себе есть практика в объективном смысле как совокупность безусловно повелевающих законов, в соответствии с которыми мы должны вести себя; и после того как признан авторитет этого понятия долга, явно нелепо утверждать, что это невозможно. Ведь в таком случае понятие долга само собой исчезнет из морали (ultra posse nemo obligatur); не может быть, следовательно, спора между политикой как практическим правоведением и моралью как теоретическим правоведением (тем самым никакого спора между практикой и теорией), разве только если понимать под моралью общее учение о благоразумии, т. е. теорию максим, позволяющую выбрать наиболее подходящие средства для личных, рассчитанных на выгоду целей, что равносильно отрицанию морали вообще.

Политика говорит: “Будьте мудры, как змии”, мораль прибавляет (как ограничивающее условие): “II чисты, как голуби”. Если то и другое несовместимо в одной заповеди, то действительно существует спор между политикой и моралью; но если они во что бы то ни стало должны быть соединены, то понятие о противоположности абсурдно и вопрос о том, как уладить этот спор, не будет представлять собой проблемы. Хотя положение: “Честность — лучшая политика” — содержит в себе теорию, которой практика, к сожалению, очень часто противоречит, однако точно так же теоретическое положение: “Честность лучше всякой политики” — бесконечно выше всяких возражений и есть даже непременное условие политики. Бог-хранитель морали не уступает Юпитеру (богу-хранителю силы); последний находится еще во власти судьбы, т. е. разум недостаточно просвещен, чтобы осмыслить предопределяющие причины, позволяющие в соответствии с механизмом природы уверенно предсказать счастливый или дурной результат поведения людей (хотя и дает надежду на то, что этот результат будет соответствовать желанию). Но разум указывает нам, что следует делать, чтобы остаться на стезе долга (по правилам мудрости); для этого, а тем самым и для конечной цели он светит нам повсюду достаточно ярко.

Практик (для которого мораль есть только теория) основывает свое безотрадное отрицание нашей утешительной надежды (даже допуская долженствование и возможность), собственно, на том, что он, исходя из человеческой природы, берется предвидеть, будто человек никогда не захочет того, что требуется для осуществления цели, приводящей к вечному миру. — Конечно, для этой цели недостаточно желания всех отдельных людей жить в правовом устройстве по принципам свободы (дистрибутивное единство воли всех); необходимо, чтобы все вместе захотели такого состояния (коллективное единство объединенной воли). Такое разрешение трудной проблемы необходимо еще и для того, чтобы возникло гражданское общество как целое. Так как, следовательно, помимо разнообразия частных устремлений каждого необходимо еще и объединяющее основание их для выявления общей воли, чего ни одно из частных устремлений не в состоянии добиться, то при осуществлении этой идеи (на практике) нельзя рассчитывать на иное начало правового состояния, кроме принуждения; именно на нем основывается затем публичное право. Это, конечно, уже заранее предполагает большие отклонения в действительном опыте от указанной идеи (теории); во всяком случае нельзя принимать в расчет моральный образ мыслей законодателя, т. е. рассчитывать на то, что он после происшедшего объединения беспорядочной толпы в народ предоставит ему теперь возможность осуществить правовое устройство через свою общую волю.

Все это означает в конце концов следующее: тот, в чьих руках власть, не позволит, чтобы народ предписывал ему законы. Государство, имеющее возможность не подчиняться никаким внешним законам, не будет ставить в зависимость от суда других государств тот способ, каким оно домогается своих прав в отношении их; и даже целая часть света, если она чувствует свое превосходство над другой, ни в чем ей, впрочем, не препятствующей, не замедлит ограбить или даже поработить последнюю для усиления своего могущества. Таким образом, все планы теории права государственного гражданства, международного права и права всемирного гражданства превращаются в бессодержательные, неисполнимые идеалы; напротив, только практика, основанная на эмпирических принципах человеческой природы, которая не считает слишком унизительным извлекать уроки для своих максим из того, что происходит на свете, могла бы найти прочную основу для здания государственной политики.

Конечно, если нет ни свободы, ни основанного на ней морального закона и все, что происходит или может происходить, есть исключительно механизм природы, то политика (как искусство использования этого механизма для управления людьми) воплощает в себе всю практическую мудрость, а понятие права есть бессодержательная мысль. Но если признать, что это понятие безусловно необходимо соединить с политикой и сделать его ограничительным условием последней, то следует допустить их совместимость. Я могу, конечно, представить себе морального политика, т. е. такого, который устанавливает принципы политики, совмещающиеся с моралью, но не могу представить себе политического моралиста, который приспосабливает мораль к интересам государственного мужа.

Моральный политик будет исходить из следующего принципа: если в государственном устройстве или в отношениях между государствами будут обнаружены какие-либо недостатки, предотвратить которые было невозможно, то необходимо — и это долг прежде всего глав государств — как можно скорее устранить эти недостатки и привести государственное устройство или отношения между государствами в соответствие с естественным правом как идеей разума и образцом для нас, сколько бы жертв это ни стоило их эгоизму. Так как разрушение государственного или всемирно-гражданского объединения, до того как оно будет заменено более совершенным устройством, противоречит политике, согласной в этом с моралью, то было бы нелепо требовать решительного и немедленною устранения этих недостатков. Но можно по крайней мере требовать от власть имущего, чтобы он глубоко понимал необходимость изменений такого рода и постоянно стремился приблизиться к цели (к лучшему по своим правовым законам устройству). Государство может управляться как республика, даже если оно по существующему устройству еще обладает деспотической верховной властью, до тех пор, пока народ постепенно не приобретет способности воспринимать чистую идею авторитета закона (как если бы закон обладал физической силой) и тем самым окажется способным к выработке собственного законодательства (первоначально основанного на праве). Но если бы даже бурей революции, вызванной дурным устройством, было бы неправомерно достигнуто более законосообразное устройство, то и тогда нельзя считать дозволительным вернуть народ к прежнему устройству, хотя при этом устройстве каждый, кто прибегал к насилию или коварству, по праву мог бы быть наказан как мятежник. Что же касается внешних государственных отношений, то от государства нельзя требовать, чтобы оно отказалось от своего, хотя бы и деспотического, устройства (более сильного, однако, по отношению к внешним врагам) до тех пор, пока ему грозит опасность быть немедленно поглощенным другими государствами. Следовательно, при таком положении должно быть дозволено замедленное осуществление нового устройства до более благоприятных времен *.

* Оставлять без изменения запятнанное несправедливостью состояние публичного права до тех пор, пока все само собой созреет до полного переворота или же его разовьют до зрелости мирными средствами, — это дело дозволяющих законов разума, так как любое правовое, хотя бы в незначительной степени правомерное, устройство лучше, чем никакое устройство, а отсутствие всякого устройства (анархия) стало бы уделом опрометчивой реформы. — Государственная мудрость, следовательно, вменит себе в обязанность при настоящем положении вещей провести реформы, соответствующие идеалу публичного права; революциями же, когда их осуществляет сама природа, [следует] пользоваться не для оправдания еще большего угнетения, а как призывом природы к тому, чтобы путем основательной реформы осуществить единственно прочное правовое устройство, основанное на принципах свободы.

Итак, очень может быть, что деспотически действующие (делающие промахи на практике) моралисты различным образом, грешат против политики (слишком поспешно принятыми или рекомендованными ими мерами); однако опыт должен, несмотря на эту погрешность их против природы, мало-помалу вывести их на лучший путь. Морализующие политики, наоборот, оправдывают противные праву государственные принципы, ссылаясь на человеческую природу, которая якобы не способна к добру в соответствии с идеей, предписанной разумом. Тем самым они, насколько это зависит от них, делают невозможными улучшения и увековечивают правонарушения.

Вместо практики (Praxis), которой похваляются эти политики, они прибегают к уловкам (Praktiken), думая лишь о том, чтобы, раболепствуя перед ныне господствующей властью (с целью не упустить своей личной выгоды), тем самым предать народ, а если возможно, и целый мир, — словом, они действуют наподобие заправских юристов (занимающихся ремеслом, а не законодательством), когда им удается приобрести влияние на политику. Так как их дело — не мудрствовать о самом законодательстве, а применять действующие законы местного права, то для них должно быть наилучшим каждое существующее в данное время правовое устройство, а если оно будет изменено свыше, то следующее, где опять все будет находиться в надлежащем механическом порядке. Но если это умение приспосабливаться ко всем обстоятельствам внушит им иллюзию, будто они могут судить о принципах государственного устройства вообще по понятиям права (стало быть, a priori, не эмпирически); если они кичатся тем, что знают людей (этого, конечно, можно ожидать, потому что они имеют дело со многими), не зная, однако, человека и того, что из него можно сделать (для этого необходимо рассмотрение с более высокой, антропологической точки зрения), и, составив себе такие понятия, подходят к государственному и международному праву так, как его предписывает разум, — то они могут совершить этот переход, только проникшись духом придирок, следуя своему обычному образу действий (способу действия механизма по деспотически установленным законам принуждения) даже тогда, когда понятия разума требуют обосновать законосообразное принуждение исключительно по принципам свободы, благодаря которым только и возможно устойчивое в правовом отношении государственное устройство. Так называемый практик уверен, что, отклоняя эту идею, сумеет разрешить задачу эмпирически, исходя из опыта организации государственных устройств, лучше всего сохранившихся, но большей частью противоречащих праву. — Максимы, которыми он пользуется для этой цели (хотя и не оглашает их), сводятся примерно к следующим софистическим положениям: 1) Fac et excusa. He упускай случая, благоприятствующего самовластному захвату (права государства либо над своим народом, либо над другим, соседним народом). Подыскать оправдание или прикрыть благовидными предлогами насилие после захвата будет гораздо легче и удастся с большим блеском (особенно в первом случае, где верховная власть внутри государства есть одновременно и законодательная власть, которой следует повиноваться, не мудрствуя), чем если бы захотели предварительно обдумать убедительные основания, а затем еще ждать возражения на них. Сама эта дерзость дает некоторую видимость внутреннего убеждения в правомерности поступка, бог удачи в этом случае лучший правозаступник.

2) Si fecisti, nega. Отрицай свою виновность в том преступлении, которое ты сам совершил. Например, доведя свой народ до отчаяния и тем самым до восстания, утверждай, умято в этом виновата строптивость подданных или же, когда ты подчинил соседний народ, природа человека, которая такова, что если не предвосхитить насилие другого, то можно быть уверенным, что он опередит тебя и подчинит себе.

3) Divide et impera. Это значит: если в твоем народе есть некоторые привилегированные лица, обладающие властью, которые избрали тебя своим верховным главой (primus inter pares), то посей между ними раздор и поссорь их с народом; заступись далее за народ, обольщая его большей свободой, и все будет зависеть от твоей неограниченной воли. Если же дело идет о других государствах, то возбуждение розни между ними — вполне надежное средство подчинить себе их одно за другим под предлогом помощи более слабому.

Такими политическими максимами теперь, конечно, никого не обманешь, так как все они общеизвестны; и стыдиться их нечего, хотя и несправедливость в них слишком явно бросается в глаза. Ведь великие державы никогда не смущает мнение простых смертных, они стыдятся только друг друга; что же касается самих принципов, то скомпрометировать их может не разглашение, а только неудача (относительно моральности максим все согласны между собой). Вот почему за этими державами всегда остается политический почет, на который они могут всегда рассчитывать, как результат увеличения их могущества, какими бы путями оно ни было приобретено *.

* Если еще можно было бы усомниться в некоторой порочности, коренящейся в человеческой природе, поскольку дело идет о людях, совместно живущих в государстве; если вместо нее можно было бы с некоторым правдоподобием указать на недостаточность слишком слабо развитой культуры как на причину противных закону явлений их образа мыслей, — то во внешних отношениях государств между собой она бросается в глаза как совершенно явная и неоспоримая. Во внутренней жизни каждого государства эта порочность прикрыта принуждением гражданских законов, так как склонности граждан к актам насилия по отношению друг к другу в огромной степени противодействует более значительная сила, а именно сила правительства, которая, таким образом, не только придает целому моральный оттенок (causae non causae), но тем, что проявлению противных закону склонностей ставится преграда, чрезвычайно способствует развитию моральных задатков непосредственного уважения к праву. — В самом деле, каждый уверен относительно себя самого, что он свято хранил бы понятие права и верно следовал бы ему, если бы он мог ждать того же от каждого другого; отчасти ему это гарантирует правительство, благодаря чему совершается большой (хотя еще не моральный) шаг к моральности, к преданности этому понятию долга также во имя его самого, без мысли о воздаянии.— Но так как каждый, будучи хорошего мнения о себе самом, предполагает у всех других дурные намерения, то они выносят друг другу такой приговор: все они, что касается фактов, немного стоят (причину этого можно оставить ведь винить в этом природу человека как свободного существа нельзя). Но так как даже уважение к понятию права — человек не может просто отречься от этого уважения — самым торжественным образом санкционирует теорию, утверждающую возможность стать сообразным этому понятию, то каждому ясно, что он со своей стороны должен поступать в соответствии с ним, каково бы ни было мнение других.

*  *  *

Из всех этих хитроумных попыток безнравственной .политики установить среди людей состояние мира вместо непрестанной войны естественного состояния явствует по крайней мере следующее: люди так же мало могут избежать понятия права в своих частных отношениях, как и в публичных. Они не решаются публично основывать политику исключительно на хитроумных уловках и тем самым отказывать понятию публичного права во всяком уважении (что особенно бросается в глаза в международном праве). На словах люди воздают ему, как таковому, все подобающие почести, если даже им приходится выдумывать сотни уверток и отговорок, чтобы уклониться от него на практике и приписать изворотливой силе авторитет источника и связывающего звена всего права. — Чтобы положить конец этой софистике (хотя и не скрытой за ней несправедливости) и вынудить у лжепредставителей сильных мира сего признание, что они ратуют не за право, а за силу, от которой они перенимают властный тон, как будто они сами должны повелевать, необходимо рассеять иллюзию, которой они обольщают и себя, и других, выявить высший принцип, из которого исходят, ставя себе целью вечный мир, и по казать , что все то зло, которое преграждает путь к вечному миру, происходит оттого, что политический моралист начинает там, где моральный политик справедливо кончает, и что политический моралист, подчиняя таким образом принципы цели (т. е. запрягая лошадь в повозку сзади), делает тщетной свою собственную цель: привести к согласию политику с моралью.

Для того чтобы привести практическую философию к единству с собой, необходимо прежде всего решить вопрос: следует ли, ставя перед собой задачи практического разума, начинать с его материального принципа, с цели (как предмета произвола), или же с формального принципа (основанного только на свободе во внешнем отношении), т. е. такого, который гласит: поступай так, чтобы максима твоей воли могла стать всеобщим законом (цель может быть какой угодно).

Без всякого сомнения, последний принцип должен быть исходным. Ведь он, как принцип права, безусловно необходим, в то время как первый принцип имеет принудительную силу только при наличии эмпирических условий выполнения намеченной цели, и если бы эта цель (например, вечный мир) была в то же время долгом, то этот долг сам должен был бы быть выведен из формального принципа максим внешнего поведения. — Первый принцип, принцип политического моралиста (проблема права государственного гражданства, международного права и права всемирного гражданства), представляет собой только техническую проблему (ргоblema technicum); напротив, второй, как принцип морального политика, для которого он представляет собой нравственную проблему (problema morale), отличается от первого как небо от земли по способам достижения вечного мира, который желателен не только как физическое благо, но и как состояние, вытекающее из признания долга.

Разрешение первой проблемы, проблемы политической, требует обширных познаний о природе, чтобы использовать ее механизм, для осуществления задуманной цели; вместе с тем все эти познания в итоге не дают ничего определенного в отношении вечного мира, какую бы отрасль публичного права мы ни брали. Каким образом народ мог бы длительное время процветать и удерживаться в повиновении? Строгостью или поощрением тщеславия, верховной властью одного или объединением многих лиц, обладающих властью, быть может только служилым дворянством или же властью народа во внутренних делах? На этот вопрос у нас нет определенного ответа. Каждый способ управления (за исключением только подлинно республиканского, который может существовать лишь в воображении морального политика) имеет в истории свою противоположность. — Еще более неопределенно международное право, установленное якобы на основе статутов по министерским проектам; в действительности оно есть слово, не подкрепленное делом, и покоится на договорах, содержащих уже в самом акте их заключения тайную предпосылку их нарушения. — Напротив, решение второй проблемы, т. е. проблемы государственной мудрости, напрашивается, так сказать, само собой; оно ясно для всякого, посрамляет все ухищрения и ведет при этом прямо к цели; однако благоразумие подсказывает не осуществлять эту цель слишком поспешно и насильственно, а постоянно приближаться к ней, сообразуясь с благоприятными обстоятельствами.

Это значит: “Стремитесь прежде всего к царству чистого практического разума и к его справедливости, таким путем ваша цель (благодать вечного мира) приложится сама собой”. Ведь мораль сама по себе и, конечно, в применении ее принципов к публичному праву (стало быть, по отношению к политике, познаваемой a priori) имеет ту особенность, что, чем менее она делает поведение зависимым от намеченной цели, будь то физическая или нравственная выгода, тем более она согласуется в целом с последней. Это происходит оттого, что только общая воля, данная a priori (в одном народе или в отношении различных народов между собой), определяет, что такое право у людей. Но это объединение воли всех, если только оно проводится последовательно, может в то же время и по механизму природы быть причиной, порождающей задуманное действие и придающей действительность понятию права. — Так, например, принцип моральной политики заключается в том, что народ должен объединиться в государство в соответствии с одними только правовыми понятиями свободы и равенства, и этот принцип основан не на благоразумии, а на долге. Пусть политические моралисты, возражая против этого, сколько угодно мудрствуют о механизме природы, которому подчинена толпа людей, вступающих в общество, и который делает эти принципы неэффективными и их цели неосуществимыми, или же пытаются доказать свое утверждение примерами плохо организованных устройств старого и нового времени (например, демократии без представительной системы); они не заслуживают быть выслушанными, и особенно потому, что такая пагубная теория сама много содействует злу, которое она предсказывает. По этой теории, человек подводится под один класс с остальными живыми машинами, которым недостает только сознания того, что они несвободные существа, чтобы сделать их в собственных глазах самыми несчастными из всех существ в мире.

Положение “Fiat iustitia, pereat mundus”, которое можно перевести как: “Да господствует справедливость, если даже от этого погибнут все плуты в мире”, вошло в обиход как пословица. Звучит оно, правда, несколько вызывающе, но оно истинно и представляет собой смелый принцип права, отрезающий все окольные пути, укачанные коварством или силой. Не следует только ошибочно истолковывать его и понимать как дозволение пользоваться своим правом со всей строгостью (это противоречило бы этическому долгу). Оно налагает на власть имущих обязанность никому не отказывать и никого не ограничивать в его праве из-за недоброжелательства или сострадания к другим. Для этого прежде всего необходимо внутреннее устройство государства, организованное по чистым принципам права, и, кроме того, объединение государства с соседними или даже с отдаленными государствами (по аналогии со всеобщим государством) для законного решения их споров. — Это положение означает только то, что политические максимы, какие бы ни были от этого физические последствия, должны исходить не из благополучия и счастья каждого государства, ожидаемых от их соблюдения, следовательно, не из цели, которую ставит перед собой каждое из этих государств (не из желания), как высшего (по эмпирического) принципа государственной мудрости, а из чистого понятия правового долга (из долженствования, принцип которого дан a priori чистым разумом). Мир никоим образом не погибнет от того, что злых людей станет меньше. Моральное зло имеет то неотделимое от своей природы свойство, что по своим целям (особенно в отношении других, держащихся такого же образа мыслей) оно внутренне противоречиво и само разрушительно и, таким образом, хотя и медленно, но уступает место (моральному) принципу добра.

*  *  *

Следовательно, объективно (в теории) не существует спора между политикой и моралью. Субъективно же (в эгоистических склонностях человека, которые, однако, поскольку они не основаны на максимах разума, не следует называть практикой) это противоречие остается и может оставаться всегда, потому что оно есть оселок добродетели, истинная сила которой (по принципу tu ne cede malis, sed contra audentior ito 24) состоит в данном случае не столько в твердой решимости противостоять неизбежным при этом несчастьям и жертвам, сколько в том, чтобы смело взглянуть в глаза гораздо более опасному, лживому, предательскому, хотя и мудрствующему, злому принципу в нас самих, оправдывающему все преступления ссылкой на слабости человеческой природы, а также в том, чтобы победить коварство этого принципа.

Действительно, политический моралист может сказать: правитель и народ, разные народы по отношению друг к другу не совершают несправедливости, если они в борьбе между собой пускают в ход насилие и коварство, хотя вообще-то они совершают несправедливость, отказывая во всяком уважении понятию права, которое одно только могло бы навсегда основать мир. В самом деле, так как каждый из них- нарушает свой долг по отношению к другому, который в свою очередь выступает против него с точно такими же противными праву побуждениями, требует стороны получают по заслугам, если они истребляют друг друга, причем, однако, так, что их остается достаточно, чтобы продолжать подобное занятие вплоть до самого отдаленного будущего, и все это служит потомству предостерегающим уроком. При этом провидение в обычном ходе вещей получает оправдание, так как моральный принцип в людях никогда не угасает, к тому же разум, прагматически способный к осуществлению правовых идеи по этому принципу, непрестанно развивается благодаря непрерывному росту культуры, хотя вместе с ней возрастает вина преступника. Творение нельзя, по-видимому, оправдать никакой теодицеей 25, нельзя потому, что на земле существует такая порода испорченных существ (если мы допустим, что с человеческим родом дело никогда не будет, да и не может обстоять лучше). Но эта точка зрения при данной оценке слишком высока для нас, чтобы мы могли теоретически приписать наши понятия (о мудрости) высшей, непостижимой для нас силе. — Мы неизбежно придем к таким повергающим в отчаяние выводам, если не допустим, что чистые принципы права имеют объективную реальность, т. е. если не допустим их осуществимость; сообразно с ними следовало бы поступать народу внутри государства и государствам в отношениях между собой, как бы ни возражала против этого эмпирическая политика. Истинная политика, следовательно, не может сделать шага, заранее не отдав должного морали, и хотя политика сама по себе трудное искусство, однако соединение ее с моралью вовсе не искусство, так как мораль разрубает узел, который политика не могла развязать, пока они были в споре. — Право человека должно считаться священным, каких бы жертв ни стоило это господствующей власти. Здесь нет середины и нельзя измышлять среднее прагматически обусловленного права (нечто среднее между правом и пользой); всей политике следует преклонить колени перед правом, но она может надеяться, что достигнет, хотя и медленно, ступени, где она будет непрестанно блистать.

II

О согласии политики и морали с точки зрения

трансцендентального понятия публичного права

Если публичное право, как его обычно мыслят себе правоведы, я абстрагирую от всей его материи (различные эмпирически данные отношения людей в государстве или государств между собой), то у меня еще останется форма публичности. Возможность этой формы содержится в каждом правовом притязании, потому что без гласности не могла бы существовать никакая справедливость (которая может мыслиться только публично известной), стало быть и никакое право, которое исходит только от нее.

Каждое правовое притязание должно быть доступно гласности, и эта доступность может дать удобный для употребления, a priori присущий разуму ^критерий, так как легко определить, действительно ли она имеет место в данном случае, т. е. соединима ли она с принципами того, кто действует, или нет. В последнем случае ложность (противозаконность) рассматриваемого притязания (praetensio iuris) сразу можно установить как бы посредством эксперимента разума.

После подобного абстрагирования от всего эмпирического, содержащегося в понятии права государственного гражданства и международного права (такова, например, порочность человеческой природы, делающая необходимым принуждение), можно назвать трансцендентальной формулой публичного права следующее положение: “Несправедливы все относящиеся к праву других людей поступки, максимы которых несовместимы с публичностью”.

Этот принцип следует рассматривать не только как этический (относящийся к учению о добродетели), но и как юридический (касающийся права людей). В самом деле, максима, которую я не могу огласить, не повредив этим в то же время моему собственному намерению, которую непременно надо скрыть, чтобы она имела успех, и в которой я не могу публично признаться, не вызвав этим неизбежно сопротивления всех против моего намерения, — такая максима может иметь источником необходимого и общего, стало быть a priori усматриваемого, "противодействия всех против меня только несправедливость, которой она угрожает каждому. Этот принцип чисто негативный, т. е. служит лишь для того, чтобы распознать с его помощью несправедливость по отношению к другим. — Подобно аксиоме он недоказуемо достоверен и, кроме того, легко применим, как это можно видеть из следующих примеров публичного права:

1) Что касается государственного права (ins civitatis), а именно права, действующего внутри государства, то оно таит в себе вопрос: “Есть ли восстание правомерное средство для народа сбросить с себя иго так называемого тирана (поп titulo, sed exercitio talis)?” Ответ на этот вопрос многие считают трудным, но он легко разрешается с помощью трансцендентального принципа публичности. Если права' народа попраны, то низложение его (тирана) будет справедливым, — в этом нет сомнения. Тем не менее со стороны подданных в высшей степени несправедливо таким способом добиваться своего права, и они не могут жаловаться на несправедливость, если потерпят поражение в этой борьбе и вследствие этого подвергнутся самым жестоким наказаниям.

Здесь можно привести много доводов за и против, если решать этот вопрос с помощью догматической дедукции юридических основании; однако трансцендентальный принцип гласности публичного права может обойтись без многословия. Согласно этому принципу, перед заключением гражданского договора сам народ ставит себе вопрос, осмелится ли он публично провозгласить в качестве максимы намерение при случае восстать. Совершенно ясно, что если бы при установлении государственного устройства было оговорено использование в некоторых случаях силы против главы, то народ должен был бы претендовать на законную власть над ним. Но тогда тот не был бы главой или если бы то и другое было условием установления государства, то такое установление стало бы невозможным; между тем оно было целью народа. Несправедливость восстания явствует также из того, что публичным признанием восстания максима его сделала бы невозможной его собственную цель. Следовательно, ее нужно было бы обязательно скрывать. — Но последнее не было бы необходимым для главы государства. Он может открыто объявить, что за каждое восстание будет карать смертью его зачинщиков, как бы они ни были убеждены, что именно он первый преступил основной закон. Ведь если глава сознает, что он обладает неодолимой верховной властью (это и должно быть признано в каждом гражданском устройстве, потому что тот, кто не имеет достаточно власти, чтобы защитить каждого из подданных от другого, не имеет также права и повелевать ему), то ему нечего опасаться повредить собственной цели обнародованием своей максимы. Точно так же (что вполне согласно с предыдущим) если бы народу удалось восстание, то глава должен был бы вернуться к положению подданного и не поднимать восстание с целью возвратить власть, но и не следует бояться, что его привлекут к ответу за его прежнее управление государством.

2) Что касается международного права, то речь о нем может идти только при наличии какого-нибудь правового состояния (т. е. такого внешнего условия, при котором право действительно может принадлежать человеку), потому что оно, как публичное право, уже в своем понятии заключает провозглашение общей воли, определяющей каждому его свое. Это stalus iuridicus должно проистекать из какого-нибудь договора, которому, однако (в отличие от того договора, из которого происходит государство), не нужно основываться на принудительных законах и которое во всяком случае может быть договором постоянной свободной ассоциации подобно вышеупомянутому договору федерации различных государств. Ведь без какого-нибудь правового состояния, активно связывающего различные (физические или моральные) лица, стало быть в естественном состоянии, не может существовать никакого другого права, кроме частного. — Здесь также происходит спор политики с моралью (если рассматривать последнюю как учение о праве), в которой критерий публичности максим так же находит простое применение, однако только так что договор связывает государства лишь для того, чтобы поддерживать мир между этими государствами и по отношению к другим государствам, но ни в коем случае не для того, чтобы делать приобретения. — Далее перечисляются случаи антиномии между политикой и моралью и предлагается одновременно способ их решения.

а) “Если одно из этих государств обещало что-то другому — оказание помощи, или уступку некоторых земель, или субсидию и тому подобное, то возникает вопрос, может ли глава государства в случае, от которого зависит благополучие государства, отказаться от своего слова, потребовав, чтобы его как лицо рассматривали двояко: с одной стороны, как суверена, поскольку он ни перед кем не ответствен в своем государстве, а с другой стороны, только как высшего государственного чиновника, который обязан отдавать отчет государству; отсюда напрашивается вывод, что в качестве второго он свободен от обязательств, принятых в качестве первого”. — Но если бы государство (или его глава) огласило эту свою максиму, то, естественно, каждое другое государство стало бы избегать его или соединяться с другими государствами, чтобы дать отпор его притязаниям. Это доказывает, что при такoм условии (гласности) политика со всей своей изворотливостью сама неизбежно будет вредить своей цели, стало быть, ее максима несправедлива.

b) “Если соседняя держава, разросшаяся до ужасающих размеров (potentia treinenda), возбуждает опасение, что она захочет покорить других, так как она может сделать это, то дает ли это менее могущественным державам право на (совместное) нападение на нее даже без нанесения оскорбления с ее стороны” — Государство, которое захотело бы в данном случае огласить подобную максиму, только ускорило бы и сделало бы неминуемым наступление зла. Ведь более сильная держава опередила бы более слабых, а что касается союза последних, то это только хрупкая тростинка для того, кто умеет пользоваться принципом divide et impera. — Эта максима государственной политики, объявленная публично, необходимо вреди!, таким образом, ее собственной цели и, следовательно, несправедлива.

c) “Если небольшое государство расположено так, что нарушает связь между частями большего государства, необходимую для сохранения последнего, то не вправе ли это большее государство подчинить себе небольшое и присоединить его к себе?” — Совершенно ясно, что более сильному государству не следует заранее оглашать такую максиму, так как более слабые государства заблаговременно заключили бы союз или другие могущественные государства стали бы спорить из-за этой добычи. Таким образом, оглашение этой максимы делает ее невозможной, а это признак, что она несправедлива, и, быть может, даже в очень сильной степени, ибо незначительность объекта несправедливости не мешает тому, чтобы совершенная по отношению к нему несправедливость была чрезвычайно велика.

3) Что касается права всемирного гражданства, то я обхожу его здесь молчанием, потому что ввиду аналогии его с международным правом легко можно показать и оценить относящиеся к нему максимы.

*  *  *

Принцип несовместимости максим международного права с публичностью представляет собой, конечно, хороший критерий несоответствия политики морали (как учению о праве). Нужно, однако, выяснить, каково же условие, при котором ее максимы согласуются с правом народов? Ведь нельзя делать обратный вывод, что те максимы, которые совместимы с публичностью, тем самым справедливы: тому, кто обладает твердой верховной властью, нет необходимости скрывать свои максимы. — Международное право вообще возможно при условии, если уже существует правовое состояние. Ведь без него нет публичного права, и всякое право, которое можно мыслить вне его (в естественном состоянии), есть только частное право. Но выше мы видели, что единственное правовое состояние, совместимое со свободой государств, — это их федерация, имеющая целью устранение воины. Итак, согласие политики с моралью возможно только в федеративном союзе (который, следовательно, в соответствии с принципами права дан a priori и необходим), и все государственное благоразумие имеет в качестве правовой основы установление такого союза в возможно большем размере. Без этой цели любое мудрствование есть неразумие и замаскированная несправедливость. — У подобной лжеполитики есть своя казуистика, не уступающая лучшей иезуитской школе: это reservatio mentalis, т. е. составление публичных договоров в таких выражениях, которые при случае можно истолковать в свою пользу (например, различие между status quo de fait и de droit); это пробабилизм — стремление ложно приписывать другим злые намерения или делать вероятность их возможного превосходства правовым основанием для подрыва других, мирных государств; наконец, это peccafcum philosophicum (peccatillum, bagatelle), т. е. поглощение малого государства, считающееся легко извинительной мелочью, если благодаря этому выигрывает гораздо большее государство, якобы для общего блага *.

* Доводы в пользу этих максим можно найти в сочинении господина надворного советника Гарве “О связи морали с политикой”, 178826. Этот почтенный ученый уже в самом начале признается, что не в состоянии дать удовлетворительный ответ на этот вопрос. Но признание этих максим, хотя бы на том основании, что нельзя полностью опровергнуть выдвинутые против них возражения, кажется по отношению к тем, кто весьма склонен злоупотреблять этими максимами, большей уступкой,  это было бы желательно.

Этому содействует двуличность политики по отношению к морали; то тем, то другим ее учением политика пользуется для своей цели. — И любовь к человеку, и уважение к праву людей есть долг; первое, однако, только обусловленный, второе же — безусловный, абсолютно повелевающий долг; и тот, кто захочет отдаться приятному чувству благосклонности, должен вначале полностью убедиться, что он не нарушил этого долга. Политика легко соглашается с моралью в первом смысле (с этикой), когда речь идет о том, чтобы подчинить право людей произволу их правителей, но с моралью во втором значении (как учением о праве), перед которой ей следовало бы преклонить колена, она находит целесообразным не входить в соглашение, предпочитая оспаривать всю ее реальность и всякий долг истолковывать лишь как благоволение. Такое коварство боящейся света политики легко парализовала бы философия, обнародовав ее максимы, если только политика решилась бы на то, чтобы обеспечить философу публичность его максим.

С этой целью я предлагаю другой, трансцендентальный и положительный принцип публичного права, формула которого должна быть такой: “Все максимы, которые нуждаются в публичности (чтобы достигнуть своей цели), согласуются и с правом, и с политикой”.

В самом деле, если эти максимы могут достигнуть своей цели только благодаря публичности, то они должны соответствовать общей цели общества (счастью), согласовываться с которой (делать общество довольным своим состоянием) — истинная задача политики. Но если эта цель достижима только благодаря публичности, т. е. благодаря устранению всякого недоверия к политическим максимам, то они должны быть в согласии также и с правом общества, так как только в праве возможно соединение целей всех. — Дальнейшее изложение и разъяснение этого принципа я должен отложить до другого случая; то, что он трансцендентальная формула, можно усмотреть, устранив все эмпирические условия (учение о счастье) как материю закона и принимая во внимание только форму всеобщей законосообразности. 

* * *

Если осуществление состояния публичного права, хотя бы только в бесконечном приближении, есть долг и вместе с тем обоснованная надежда, то вечный мир, который последует за мирными договорами (до сих пор их называли неправильно; собственно говоря, это были только перемирия), есть не пустая идея, а задача, которая постепенно разрешается и (так как промежуток времени, необходимый для одинаковых успехов, будет, видимо, становиться все короче) становится все ближе к осуществлению.  

КимнийEzraElЛевит

яהве 2339/07│30.04.24

ОТРЕШЕНИЕ И ОТРЕШЕННОСТЬ

РОССИЯ В АДУ ИЛИ АД В РОССИИ

То, что мы и не только мы называем или называли Россией, есть Российская Римская Византийская империя в своей этрусско-фашистской субстанции, распространенной на весь так называемый мир идеологией фашизма, капитализма, империализма и, с другой стороны (поскольку в любой идеологии присутствуют и доминируют трансцендентальные представители римского века), социализма, коммунизма, христианства, буддизма и иных превращенных в религию учений или поучений, − все и везде принадлежит и подотчетно Риму, находится под его неусыпным вниманием, цепко контролируется с точки зрения трансцендентной Римской империи в форме неопознанного и запрещенного к познанию абстрактно географическим мира, называемого либо Западом, либо Востоком. Русские ублюдки римского века, в которых надо видеть варягов (викингов, норманнов), собственно, римлян, воюют с Западом, а американские - с евро-азиатскими. При этом те и другие суть римляне различных модусов одной, единой и неделимой субстанции воли трансцендентальной Римской империи. Эта воля скрыта в глубине политико-экономических отношений всех эпох римского мира, мечом, огнем, хитростью, коварством, делячеством захватившего этносубстанции духа народов, сделав их рабами одной мировой воли преступников римского государства и права. Риму, а следовательно, всем его составляющим, нужна палестина. Она нужна по сакральной сущности модуса Римской империи, основанного на разрушении Иерусалимского Храма, распятии Иисуса Христа, перманентном геноциде еврейского народа. В этом едины все римляне (варяги, норманны) всех провинций Римской империи, мирового государства под эгидой Мальтийского рыцарского ордена и не только.

В.ПУТИН КАК ЗЕРКАЛО РУССКОГО ИМПЕРАТОРСКОГО ФАШИЗМА

ПРЕСТУПЛЕНИЯ ЛЖЕПУТИНА, ДВОЙНИКА ИМПЕРАТОРА РОССИИ

КОРОНАЦИЯ МАЛЬТИЙСКОГО УБЛЮДКА РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ

КимнийEzraElЛевит

НИЦШЕ 2344/07│05.05.24

ЗАПОВЕДИ МОИСЕЯ. КАТЕГОРИЧЕСКИЙ ИМПЕРАТИВ

К ВЕЧНОМУ МИРУ

К ВЕЧНОМУ МИРУ

НЕЗЫБЛЕМОЕ

Всё, что хочет палестину, то есть Рим и подлежит уничтожению как фашизм. Двух государств быть не может, потому что государство бывает только одно и имеет всемирный характер, это − либо свободная воля народов, либо рабская воля Рима. Мировая история есть война за Иерусалим и против Иерусалима. Истребление евреев есть сущность Рима, и всякий римлянин отличается отношением к палестине и Иерусалиму, - краеугольному камню мира.

ЛЕГАЛИЗАЦИЯ ВОЛИ

Тайна Рима есть ложь, возведенная в культ оккультного, проникающий и терроризирующий действительность животной волей скотского начала в человеческом облике. Заманивая и покрывая преступной сетью племена и народы, римские ублюдки императорских мастей и королевских видов упиваются кровью своих жертв, смакуя и обгладывая их мозг, лишаемый человеческого сознания и элементарного разумения. Именно это происходит в России, где министерство культуры или пропаганды возглавляют потомственные ублюдки римского века под присмотром жандармов нероновского театра вампиров этрусской пробы. Мальтийские уроды новой Византии в новое время превзошли актеров Гитлера, Муссолини, Салазара, Вышинского и Нерона, когда ельцинские хари расстреляли последний парламент России и водрузили над русскими рабами фашистский флаг Власова с орлом о двух шеях, головы которого украл то ли Бенито Берлускони, то ли Сильвио Муссолини. Санкт-Петербург по воле клана Оранских стал вторым Амстердамом. Фокус, не удавшийся под прикрытием Второй мировой войны, удался при перевороте Ельцина-Путина и прочих бастардов римского века, правящих в России или Голландии, как следует по существу называть Российскую Федерацию вильгельминтов, развязавших бойню 1939 года под предлогом борьбы с большевиками, которых усилиями Сталина-Вышинского они давно уже перерезали, с тем чтобы завершить резню русских баранов и восстановить свое правление Российской империей в 1993 году, так и не рассчитавшись за устроенную ими гитлеровскую оккупацию России и не только. Ныне они владеют судом, и не одним, в Гааге, скрывая свое поганое римское рыло и в России, и в Иране, и в США, где на устоях империи смердят ее отстои, убийцы американских президентов и мерзкие требователи создать палестину. Нет, этому не бывать! Невзирая на угрозы и не взирая на цену, евреи обязаны вот-вот легализовать свою волю и уничтожить "палестину" и поганый ислам. А если не сумеют, им, евреям, светит кровавая крышка над отрубленной головой связанного, изнасилованного и сожженного еврейского плебса и его ничтожного раббанута. Как было 7 октября 2023 г., когда быдло аль-кудса, кремля, версаля и капитолиев Рима и США промычало свою власть над миром.

Тайна Рима есть ложь, возведенная в культ оккультного, проникающий и терроризирующий действительность животной волей скотского начала в человеческом облике. Так говорит Заратустра, понимая, что мусульмане не персы, а индоиранцы − русское и этрусское исчадие Понтия Пилата, наместника Рейха в провинции фаластын.

КимнийEzraElЛевит

НИЦШЕ 2345/07│06.05.24

КАК, НАД КЕМ И НАД ЧЕМ ЕВРЕЯМ ПРАЗДНОВАТЬ ДЕНЬ ПОБЕДЫ 9 МАЯ 1945 ГОДА

В отличие от Рима, по еврейскому календарю, День Победы мы празднуем не 8, а 9 Мая, ибо это Победа евреев над Римской, а следовательно, и над Российской, Французской, Испанской, Итальянской, Османской, Японской etc. совокупной идеальной трансцендентальной империей. Историей стала война варваров против Израиля за господство Рима (захватившего все мыслимые и немыслимые территории планеты) над Иерусалимом и иными очагами культуры. Истинно история есть война евреев с римлянами и порабощенными народами, сросшимися в римское государство, внешне представляющееся разными странами, в себе являющееся одной субстанцией, модусы которой раковой опухолью фашизма проникли весь так называемый мир, который и есть в сущности трансцендентная Римская империя. Путин - мальтийская сука, итало-голландская нацистская блядь русского фашизма, императорский ублюдок, двойник и гнойник, временно подменяющий российского императора, враг мира. Белогвардейская фашистская русско-прусская дворянская императорская мальтийская сволочь второго Амстердама, совершив дворцовый переворот и расстреляв парламент России, пришла к власти и начала войну империалистической банды петровско-елизаветинского германского итало-фашистского дворянства в союзе с императорскими режимами, скрывающимися под личиной западных и восточных якобы различных стран или государств, представляющих собой единую трансцендентальную Римскую империю, фашизм. Русское рабство приобрело современные очертания неоголландского фашизма петровско-екатерининского королевства. Орел двуглавой породы, римская тварь фашизма, воспарил над миром которому належит рухнуть скотской тварью лжи и преступлений Российской Римской империи. Россия присягает лжеимператору, тогда как настоящий - в тени Нюрнберга. Война, которую русские ублюдки называют Великой Отечественной войной, продолжается и становится войной с Израилем за власть палестинского фашизма, в общем и целом, власть Римской империи. И вот лжепутин вступил в права президента Российской Федерации, в себе резидент Римской империи, которая пребывает в тени ее германских отцов и ведет новую войну за палестину и за власть Рима над Иерусалимом. Девятое Мая - это наша Победа! Победа иудеев над лжехристианской, русско-германской империей фашизма! Мы отрубим две башки двуглавому фашистскому германскому императорскому римскому орлу и выбросим их на помойку. История Иерусалима, история Израиля - вот истинная история мира. Война Иерусалима с Римом только начинается, и от того, как она развивается, от силы и воли иудейского духа зависит будущее Израиля, евреев и не только. Мы не потерпим черту́ оседлости ни в России, ни в палестине, ни в США, где бы то ни было во всем мире. Мы не потерпим русских, немецких, ирано-палестинских фашистских императорских погромов. Этому не бывать! Если только нынешние мнимые евреи не сдадут Израиль и Иерусалим римским прохвостам, палестинским выродкам римского века трансцендентной Римской империи. Мы победили германский фашизм не под фашистскими знаменами путинской России, не с власовским флагом. И поэтому Девятое Мая - это наша Победа. Победа евреев над русско-прусским фашизмом, расстрелявшим победителей в 1993-м и захватившим власть русско-прусским дворянством России, опознанной как Российская, или Византийская Римская империя. Мы не простим им ни царских погромов, ни расстрелов и пыток Сталина-Вышинского, ни концлагерей русской и прусской дворянской мрази ГУЛАГа и Освенцима, как не простили пыток в оплотах дворянства, в Бастилии и Петропавловских казематах. Эта история не забыта. Девятое Мая - День Победы над фашистским режимом новой Бастилии и второго Амстердама, возрождающего миф палестино-иранского и китайского империализма.

небесные штурмовики

НА ЧЕМ СТОЯЛИ,  НА ТОМ И СТОЯТЬ БУДЕМ

КимнийEzraElЛевит

НИЦШЕ 2346/07│07.05.24

 ●

«Без евреев и украинцев: в Израиле считают, что Россия вновь переписывает историю»

https://www.vesty.co.il/main/article/rky1cf4fc  (сокращ. и ред.: Кимний)

«В рекомендациях, полученных российскими школами для "Разговоров о важном" в канун 9 мая, фигурируют все народы, воевавшие против нацистов, кроме евреев и украинцев. При этом в Израиле вновь организуют под флагами РФ приуроченные к Дню Победы мероприятия.

Россия продолжает попытки переписать историю: после измышлений по поводу Холокоста, который якобы не имеет отношения к систематическим попыткам нацистской Германии истребить еврейский народ, теперь замалчивается участие еврейских бойцов Красной Армии во Второй мировой войне. Об этом 5 мая пишет Алекс Нюренбург на сайте телеканала "11КАН".

В публикации отмечается, что в канун Дня Победы над нацистской Германией, который отмечается 9 мая, во всех школах РФ пройдут классные часы "Разговоры о важном". В методических материалах, которые опубликованы для организаторов таких уроков, среди прочего рекомендуется особо остановиться на всех народах бывшего СССР, которые принимали участие в разгроме врага. В списке есть татары, буряты, таджики, казахи, армяне, якуты, но нет ни украинцев, ни евреев.

В канун Дня Катастрофы и героизма еврейского народа (Йом ха-Шоа) автор статьи напоминает:

На фронтах Второй мировой войны в рядах Красной Армии

сражались 500.000 евреев; 200.000 погибли.

Званием Героя Советского Союза награждены:

7998 русских

2021 украинец

299 белорусов

177 евреев (наибольшее число Героев СССР относительно численности своего народа)».

К ПОБЕДЕ ЕВРЕЙСКОГО НАРОДА В ВОЙНЕ С РИМСКОЙ ИМПЕРИЕЙ И ФАШИЗМОМ!

К власти в России пришли потомки русско-прусских дворян, русские немцы и немецкие русские, фашистские ублюдки римского века, нацисты Третьего рейха с тысячелетней родословной Византии и Римской империи. В период Великой Октябрьской Революции они скрывались и действовали среди революционного народа и затем устроили кровавый Термидор, как в годы Великих Французской и Американской революций, где они казнили революционеров и восставший против Римской империи народ. Внедрение в революционную среду и расправы с предводителями и участниками антиримских восстаний есть метод в том числе и путинской России, которую следует называть Российской империей Мальтийского и других рыцарских орденов фашизма. На этой основе в СССР был совершен фашистский переворот 1991-1993 годов, в котором участвовали нацисты Третьего рейха породы русско-прусского дворянства, так наз. варяги, те самые Рюриковичи, о существовании которых сказал лжеПутин. Однако Рюриковичи - лишь одна из цезаристских ветвей, но и они имеют этрусские корни Римской империи, которые не отсыхают, но вечно питают латентную трансцендентную Римскую империю, по сей день плодящую потомственных маниакальных убийц и насильников, скрывающихся за подставными фигурами как в политике, экономике и идеологии, так и в дутых мультимагнатах и президентах во всех провинциях Римской империи, абстрактно и ложно называемых государствами и странами. Хотя в сущности, которая везде и во всем есть воля (по Шопенгауэру и не только), нет разделения, это - мировая воля, и для ее определения в качествах воли народа или народов следует приложить разум и познать, кто и как захватил ее и удерживает господство над миром. Это - Римская империя, субстанция которой - мировая воля, а модусы существуют и реализуются в так наз. римском праве, прикрывая фашизм фикцией народовластия и выборностью римских паразитов пятой колонны, существующей во всех этрусских провинциях со времен завоевания поверженных племен и народов.

Времена изменились, но эпоха - нет. Рим есть фашизм, и геральдика фасций представляют его варварский дух. Вторая мировая война была войной Рима против Израиля, и уничтожение евреев было целью этой войны, ибо в ней шла речь о построении тысячелетнего Рейха по образу и подобию империи разрушителей Иерусалимского Храма. В настоящее время идет, продолжается эта война, в которой римляне используют ислам и религиозные догмы для завоевания мира и установления фашистского порядка. Этим путем идет Россия, где был совершен фашистский переворот и реставрирована Византия, третий Рим, Росийская империя русско-прусских дворян, потерпевших поражение в Римской войне 1939-1945 гг. Скрывая свою сущность, свокупная Римская империя ведет войну с некогда восставшими рабами (с минитменами) США, Европы, России, совершившими революции и низложившими фашистскую диктатуру дворянской аристократии, окончательно решающей американский и еврейский вопрос, не решенный в Третьем рейхе представителями германского индоарийского империализма, одним из фигурантов которого является русско-прусский правящий класс олигархов екатерининской породы. Неспособность и нежелание видеть это и оценивать ведет к смешиванию понятий и неразберихе относительно определений сущности явлений и атрибутов субстанции, непонятной простачкам и мнимым знатокам истории Римской империи. Абстрактные представления рождают абстрактные цели, не имеющие предмета реальности, потому обреченные на поражение от коварного, бесчеловечного и хрестоматийно чудовищного врага человека. Чудовище фашизма предстает миру защитником мира и убивает все живое, прикрываясь религиозным пылом добродетельных сеньоров в рясах загнивающей поповщины. Рим в своем безумии играет роль радетеля народа и вступил на путь войны с непокорными плебеями Израиля и США, затравленными ублюдками римского права и римской демократии, вместе с тем собирая иранских, османских, германо-арийских, - всех врагов мира в один кулак римского фашизма.

ОТЦЫ-ВОЗБУДИТЕЛИ НЕОНАЦИСТСКОЙ РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ

ЯДЕРНЫЙ ПОТОМОК КАРЛА МАННЕРГЕЙМА МЕДИНСКИЙ − РИМСКОЕ ВЕКО

ИСТОРИЧЕСКИЙ СПИРИТУАЛИСТ ТРЕТЬЕГО РИМА МЕДИНСКИЙ - РИМСКОЕ ВЕКО

ИСТОРИЧЕСКИЙ СПИРИТУАЛИСТ ТРЕТЬЕГО РИМА МЕДИНСКИЙ - РИМСКОЕ ВЕКО

ИСТОРИЧЕСКИЙ СПИРИТУАЛИСТ ТРЕТЬЕГО РИМА МЕДИНСКИЙ - РИМСКОЕ ВЕКО

ПРОФЕССУРА СПИРИТУАЛИЗМА ВИЗАНТИЙСКОЙ АН - МЕДИНСКИЙ И ЧУБАРЬЯН

ДОГОВОР БАСТАРДОВ ВИЗАНТИЯ-ПОРТА О ЩИТЕ ОЛЕГА НА ВОРОТАХ ЦАРЬГРАДА

ГЛАВНЫЕ АРИСТОКРАТЫ ИМПЕРАТОРСКОЙ РОССИИ ПЕРЕД СПИРИТИЧЕСКИМ СЕАНСОМ

ГЛАВНЫЕ АРИСТОКРАТЫ ИМПЕРАТОРСКОЙ РОССИИ ПЕРЕД СПИРИТИЧЕСКИМ СЕАНСОМ

ГЛАВНЫЕ АРИСТОКРАТЫ ИМПЕРАТОРСКОЙ РОССИИ ПЕРЕД СПИРИТИЧЕСКИМ СЕАНСОМ

ГЛАВНЫЕ АРИСТОКРАТЫ ИМПЕРАТОРСКОЙ РОССИИ ПЕРЕД СПИРИТИЧЕСКИМ СЕАНСОМ

СПИРИТИЧЕСКИЙ СЕАНС: ВЫЗОВ ДУХОВ ИМПЕРАТОРОВ РОССИИ В ПОМОЩЬ МОЛОДЕЖИ

РОССИЙСКИЙ СПИРИТИЗМ КЛОНЫ РОССИИ-ИРАНА-ХАМАСА-ХЕЗБОЛЛЫ В ИЕРУСАЛИМЕ

ПАЛЕСТИНСКИЕ ШТУРМОВИКИ SS БЕНИЛЮКС И РОССИИ

КАК ПАЛЕСТИНСКИЕ ШТУРМОВИКИ SS БЕНИЛЮКС И РОССИИ МОЧАТ В СОРТИРЕ ЕВРЕЕВ

КАК ПАЛЕСТИНСКИЕ ШТУРМОВИКИ SS БЕНИЛЮКС И РОССИИ МОЧАТ В СОРТИРЕ ЕВРЕЕВ

ЦЕЗАРИСТЫ РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ: ЗАХВАТЧИКИ СССР: ВЕЛИКОГЕРМАНЦЫ ПОВОЛЖЬЯ

СУБСТАНЦИЯ: ЭТРУССКИЙ ЦЕЗАРИСТСКИЙ ДУХ, МОДУС: ЦЕЗАРЬ ТРЕТЬЕГО РИМА

СУБСТАНЦИЯ: ЭТРУССКИЙ ЦЕЗАРИСТСКИЙ ДУХ, МОДУС: ЦЕЗАРЬ ТРЕТЬЕГО РИМА

СУБСТАНЦИЯ: РИМ. МОДУС: ВЕЛИКОГЕРМАНСКИЙ РУССКО-ПРУССКИЙ РЕЙХ

СУБСТАНЦИЯ: РИМ. МОДУС: ВЕЛИКОГЕРМАНСКИЙ РУССКО-ПРУССКИЙ РЕЙХ

ШТУРМОВИКИ SS/НОРМАННЫ МОЧАТ В ПАРЛАМЕНТАХ НЕМЦЕВ И РУССКИХ

СУБСТАНЦИЯ: РИМ. МОДУС: ВЕЛИКОГЕРМАНСКИЙ РУССКО-ПРУССКИЙ РЕЙХ

СУБСТАНЦИЯ РОССИИ − ФАШИЗМ (ФАСЦИИ), МОДУС − НИДЕРЛАНДЫ

НАЦИСТСКИЙ ПЕРЕВОРОТ В СССР - РЕСТАВРАЦИЯ ТРЕТЬЕГО РИМА

ЧЕРНАЯ СУББОТА ИЕРУСАЛИМСКОЕ КОРОЛЕВСТВО РИМСКОЙ ИМПЕРИИ 7 ОКТЯБРЯ 2023

РИМСКАЯ ИМПЕРИЯ - ПАЛЕСТИНА И ИЕРУСАЛИМСКОЕ КОРОЛЕВСТВО

ВИЗАНТИЙСКИЕ УБЛЮДКИ РИМСКОГО ВЕКА. БАСТАРДЫ ЭТРУССКОГО ГЕНЕЗИСА

АРМЯНСКИЙ БАСТАРД ТРЕТЬЕГО РИМА КАЛАНТАРЯН: РИМСКОЕ ВЕКО

 АРМЯНОБАСТАРД ИРАНСКОЙ ПРОВИНЦИИ РИМА АБДОЛЛАХЯН - РИМСКОЕ ВЕКО

КимнийEzraElЛевит

НИЦШЕ 2346/07│07.05.24

9 МАЯ - ДЕНЬ ПОБЕДЫ ИЗРАИЛЯ НАД ТРЕТЬИМ РЕЙХОМ−ТРЕТЬИМ РИМОМ


 ИУДЕЙСКАЯ ВОЙНА

СЕГОДНЯ ИЗРАИЛЬ ВОЮЕТ С РИМОМ И С ЕГО СУБСТАНЦИЕЙ, ПЛАНТАГЕНЕТАМИ

КОРОЛЕВА ЕЛИЗАВЕТА И НЕИМИТИРОВАННЫЙ ПУТИН - ТЕНЕВОЙ ЦАРЬ РОССИИ

ПЛАНТАГЕНЕТЫ. ТЕРМИДОР И РЕСТАВРАЦИЯ. ТРЕТИЙ РЕЙХ + ТРЕТИЙ РИМ

 Третий Рим − Византийская империя Конгрегации Мальтийского ордена Под личиной РФ

ДОБЬЕМ ФАШИЗМ В ЕГО ЭТРУССКОМ ЛОГОВЕ - МОСКВЕ

 

 РЕИНКАРНАЦИЯ АНТИЧНОЙ РИМСКОЙ ИМПЕРИИ ДРАПИРОВКА ПОБЕДЫ СССР

РЕСТАВРАЦИЯ РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ. ЭМБЛЕМА СЕВЕРНОГО ФЛОТА ФАСЦИИ

Трансцендентная Римская империя - РЕГЕНЕРАЦИЯ

СУБСТАНЦИЯ: РИМ. МОДУС: ВЕЛИКОГЕРМАНСКИЙ РУССКО-ПРУССКИЙ РЕЙХ

Вот жало смерти - грех; вот сила греха - закон

Трансцендентная Римская империя - РЕГЕНЕРАЦИЯ

госпереворот плантагенетов в провинции римской империи сша

ПЕРЕВОРОТ ПЛАНТАГЕНЕТОВ В РОССИИ (ЕЛЬЦИН) И В США (БУШ)

ТЕРМИДОР И РЕСТАВРАЦИЯ РИМСКОЙ ИМПЕРИИ: ПРЕЗИДЕНТЫ США − ПЛАНТАГЕНЕТЫ

ПЛАНТАГЕНЕТЫ: БУШОБАМАБУШКЛИНТОНКАРТЕР

ПЛАНТАГЕНЕТЫ: БУШОБАМАБУШКЛИНТОНКАРТЕР

ДОБЕЙ ФАШИЗМ В ЕГО ЭТРУССКОМ ГНЕЗДЕ

ПОТОМКИ ЭДУАРДА ДЛИННОНОГОГО ─ БАРАК ОБАМА И ДЖО БАЙДЕН

НЕОРИМСКАЯ ИМПЕРИЯ В США: ПЛАНТАГЕНЕТ БАЙДЕН РИМСКОЕ ВЕКО

НЕОРИМСКАЯ ИМПЕРИЯ В США: ПЛАНТАГЕНЕТ билл клинтон - РИМСКОЕ ВЕКО

НЕОРИМСКАЯ ИМПЕРИЯ В США: ПЛАНТАГЕНЕТ буш: РИМСКОЕ ВЕКО

 ДЖОРДЖ ВАШИНГТОН − ОСВОБОДИТЕЛЬ СЕВЕРНОЙ АМЕРИКИ ОТ РИМСКОГО ФАШИЗМА

ДОБЕЙ ФАШИЗМ В ЕГО ЭТРУССКОМ ЛОГОВЕ - ВАШИНГТОНЕ

субстанция западной И ВИЗАНТИЙСКОЙ РИМСКОЙ ИМПЕРИИ

СУБСТАНЦИЯ И МОДУС РИМСКОЙ ИМПЕРИИ − ФАСЦИИ/ФАШИЗМ

ДОБЕЙ ФАШИЗМ В ЕГО ЭТРУССКОМ ЛОГОВЕ - ВАШИНГТОНЕ

ИУДЕЙСКАЯ ВОЙНА

ИУДЕЙСКАЯ ВОЙНА

ИУДЕЙСКАЯ ВОЙНА

ФАШИСТ−ЗАВОЕВАТЕЛЬ АНГЛИИ США ИЗРАИЛЯ

william the conqueror − РИМСКОЕ ВЕКО − king william i of england

РУССКИЙ НОРМАНДСКИЙ ВИКИНГ: ПЛАНТАГЕНЕТ РОЗЕНБЕРГ − РИМСКОЕ ВЕКО


9 МАЯ - ДЕНЬ ПОБЕДЫ ИЗРАИЛЯ НАД ТРЕТЬИМ РЕЙХОМ−ТРЕТЬИМ РИМОМ


 ИУДЕЙСКАЯ ВОЙНА

О ЧЕСТВОВАНИИ В ИЗРАИЛЕ 9 МАЯ КАК ДНЯ ПОБЕДЫ НАД ФАШИЗМОМ

Запретить празднование Дня Победы над фашизмом с власовским флагом и гербом России − двуглавым византийским императорским орлом Римской империи, − символами фашизма.

Отмечать День Победы 9 Мая как День Победы еврейского народа и государства Израиль над русским, итальянским, французским, немецким, испанским, над германским и палестинским фашизмом совокупной идеальной трансцендентальной Римской империи.

К 80-летию Дня Победы учредить Орден Израиля За Победу над фашизмом в войне с Римской империей, волей Третьего рейха истребившей 6 миллионов евреев.

В России состоялось самодержавие викингов (варягов, норманнов), прикрытое православием или извращенным учением Христа. Российская империя-германцев вырезала революционеров-создателей СССР и под их именем развязала кровавый террор Сталина-Вышинского в 1937 году, с тем чтобы в 1941-м повести германцев войной на СССР, а в 1991-1993-м свершить фашистский переворот и установить власть русско-прусской аристократии германской, византийской, мальтийской etc. породы. США тоже завачены Римом. То, что американцы считают своим государством, есть провинция Римской империи. Трамп потерял власть, и правящий фашистский режим устроит новый Перл-Харбор, как он устроил подрыв ВТЦ и убийство президентов США. Израилю необходимо окончательно решить палестинский вопрос, пока США не будут уничтожены Римской империей, о которой они не способны подумать. Конец Америки близок, и американские фашисты смогут начать войну против Израиля прокси. Но я предупреждал наивных лохов. Трамп не смог понять сущность происходящего. Римляне убивают, тогда как никто из них Трампом не был наказан. Риму важно расправиться и с США, и с Россией, и с Украиной, и с Израилем, и с Германией, со всеми лохами, полагающимися на слова "демократия" и "выборы".

ПО СУЩЕСТВУ МОДУСА И СУБСТАНЦИИ БАЙДЕНА И ВСЕЙ КОМПАНИИ ФАШИЗМА

АВТОКРАТИЯ ПОД ЛИЧИНОЙ ДЕМОКРАТИИ

труп, не понимающий своего положения

Используя ложную идеологию и террор, американские викинги (норманны), по сути, римляне, захватили США, и весь мир, скрываясь за фигурами военно-политической, экономический, идеологической, финансовой элиты всех римских провинций, которыми является действительный мир, формально поделенный на государства или страны, фактически являясь единой трансцендентной волей Римской империи. Везде вы находите итальянца в числе руководителей мирового ранга, например,

Гросси - глава МАГАТЭ

Лаззарини - глава БАПОР

Каволи - Командующий Европейским командованием ВС США и Верхглавком Объединённых вооружённых сил НАТО в Европе.

Фрэнк Карлуччи - зам. директора ЦРУ, министр обороны США.

Леон Панетта - директор ЦРУ, Министр обороны США.

Нэнси (и Пол) Пелоси.

Федерика Могерини.

И так далее.

Это и есть Римская империя в опорных точках власти или мировой воли. Поэтому США - труп, не понимающий своего положения. Прекращение поставок оружия Израилю - дело Римской империи, которой Трамп проиграл свое государство, даже не понимая, что имеет дело с всемирным фашизмом, уничтожившим президентов США, взорвавшим ВТЦ и ведущим войны инкогнито, скрывая свое лицо и руководя государством и армией США и не только. Плантагенеты - передовой отряд римских завоевателей, ведущих войны столетия и тысячелетия, хотя никто не видит их римскую сущность.

ОН ПРОЗРЕВАЕТ И ПОЗДРАВЛЯЕТ

Дорогие ветераны!

Этот день, Девятое Мая, символизирует победу цивилизованного мира над мировыми злом во многом благодаря вам.

В этот день 79 лет назад нацистский режим, устроивший самую страшную катастрофу всех времен, потерпел поражение.

Путь к победе был, мягко говоря, нелегким. Его сопровождал длинный кровавый след. Нацистское чудовище стало причиной гибели десятков миллионов человек, шесть из которых – наши братья и сестры.

Но сегодня мы вспоминаем не только жизнь еврея-жертвы, но и еврея-героя. Полтора миллиона евреев служили в армиях союзников. В основном в армии США и Красной Армии. Вы воевали на восточном фронте.

Вы проявили невероятный героизм, огромную решимость, бесконечную жертвенность. Вы остановили нацизм и предотвратили гораздо большую трагедию.

Мы все отдаем вам честь!

Ветераны, восемь десятилетий назад мы поклялись: «Никогда больше».

Эта клятва актуальна в эти дни, когда мы наносим мощные удары по агрессору, по подлым убийцам из ХАМАСа.

Уроки Холокоста напоминают о себе: если мы не защитим себя, нас никто не защитит. Поэтому как страна, желающая жить, продолжим твердо давать отпор тем, кто хочет нашей смерти.

Победим их, искореним зло, обеспечим вечность Израиля.

Вдохновение, которое вы нам подарили, – это награда и пример на все поколения.

Биньямин Нетаниягу

КимнийEzraElЛевит

НИЦШЕ 2348/07│09.05.24

МИР НЕНАВИДИТ ИЗРАИЛЬ

ХРИСТОС VS РИМ

ЧЕРНАЯ СУББОТА ИЕРУСАЛИМСКОЕ КОРОЛЕВСТВО РИМСКОЙ ИМПЕРИИ 7 ОКТЯБРЯ 2023

РИМСКАЯ ИМПЕРИЯ - ПАЛЕСТИНА И ИЕРУСАЛИМСКОЕ КОРОЛЕВСТВО

Вас мир не может ненавидеть, а меня ненавидит,

потому что Я свидетельствую о нем, что дела его злы.  

Иоанн. 7:7

Не знаете ли, что дружба с миром есть вражда против Бога?

Итак, кто хочет быть другом миру, тот становится врагом Богу.  

Послание Иакова. 4:4

ЧТО СВЯЗЫВАЕТ БЕЛАРУСЬ, РОССИЮ И ПАЛЕСТИНУ

УБИЙСТВО КЕННЕДИ, МАШЕРОВА, КУПАЛЫ И МИХОЭЛСА

ЭТО СВЯЗЫВАЕТ БЕЛАРУСЬ, РОССИЮ И ПАЛЕСТИНУ

КОГДА ИЗ НИХ ВЫПОЛЗАЕТ ИХ ФАШИСТСКАЯ СУЩНОСТЬ

Беларусь и Россия вернулись к своей фашистской константе, а именно к королевской императорской природе, скрывавшей себя в бывших советских республиках фальшивого СССР викингов, варягов, норманнов, которые, согласно историкам Рима (Римской, Российской, Германской, Французской, Итальянской империи), пришли на Русь спасать русских от врага. Но то, что они и есть этот враг, призванный якобы спасти ничтожных, этого вы не услышите и никогда не узнаете, если не подумаете не по критериям викингов (варягов, норманнов, римлян и прочих самозванцев), а по критериям разумного мышления, изуродованным и попранным этими ублюдками, подонками, уродами римского века, выродками, придумавшими метод правления рабами не только боевым, но и идеологическим оружием, − религией извращения человеческого сознания на почве извращения иудейского учения Моисея и Христа.

ИДЕЯ

Идея есть истина. Но для римских ублюдков, осевших в гуще народов, идея стала средством манипулирования рабами и мобилизации их на войну с наукой идеи-и-истины, на войну с Богом, т. е. войну с Израилем и евреями. Революции против Рима свершались не только рабами, но и познавшими идею свободы мыслителями, которые не были рабами сословно, познавали сущность вещей и, как следствие, необходимость свободы и освобождения не только от кандального-, но и духовного рабства свободных плебеев, - немыслимого безумства добровольного стреноживания рабов путами римской идеологии, которая заключается в присвоении и извращении идеологии и науки разума, как только она появляется и проявляется в духе народов, поскольку наука разума низвергает догмы римского права и псевдодемократии, что ведет в революционному ниспровержению Римской империи со всеми ее заговорами и наговорами на стремящийся к освобождению мировой дух и волю, ведомые провидением на голгофу Воскресения Христа.

ГОЛГОФА ТРЕТЬЕГО РИМА

Все значимые в истории двух последних тысячелетий революции есть восстания против Римской империи и ее цезаристской воли, - соответственно, вся история вышеназванного времени есть история Римской империи и ее безраздельной воли, существующей под прикрытием географических определений ее провинций, называемых государствами или странами. Посредством капитала, церкви и силовиков, владея мировой волей в провинциях, называемых государствами и странами, Рим опустил человечество до педерастического уровня отношений при аристократиях, по сути - диктатурах, выдающих себя за демократии партократических благодетелей народов. СССР был римским государством, как и все так назваемые страны социализма или коммунизма или феодализма с ордами королей, князей, царей, императоров под личиной генсеков или председателей римского коммунизма, социализма и фашизма. Линчевав большевиков революционной партии Ленина и Вашингтона, орда колонистов Ватикана, Мальтийского etc. фашистских орденов Римской империи пришла ныне к окончательному решению еврейского, американского и русского вопроса единогласно под прикрытием абстрактного различия государств или стран, в себе суть единой воли совокупной идеальной трансцендентной Римской империи. Эту волю видим мы в ООН, БАПОР, в США, в Европе, во всех постсоветских и постнацистских государствах, не бывших в себе различными, а поныне являющихся одним государством фашистской воли трансцендентной Римской империи. Лукашенко - такой же ублюдок римского века, Ватикана, Мальтийского ордена, как Путин, Медведев, Лавров, Боррель, Байден, Обама, Керри, Макрон, - все субъекты Римской империи, наблюдаемые врачами философии в Старом и Новом Свете. Сонм этих бандитов занят главным своим ремеслом, борьбой с философией, которую не добили окончательно в эпоху римских войн с революциями в СССР, Европе и США. Поэтому я еще раз напомню положение Канта, которого "присвоили" Путин и орда аристократов Российской империи, второго Амстердама под флагами русско-прусских ублюдков третьего Рима и Третьего рейха, трансцендентной Римской империи. Этим русским и американским заживо протухшим животным и их рабам, изгнавшим философию и вырезавшим революционных философов в России, в США, в Европе, во всем мире, я напомню положение Иммануила Канта.

Zum
ewigen Frieden

Ein philosophischer Entwurf

von
Immanuel Kant

Königsberg
1795

О физических причинах философии человека

Если отвлечься от самосознания, которое является свойством, отличающим человека от всех других животных, благодаря которому он есть животное разумное (и только благодаря единству сознания в него вложена душа), то склонность использовать эту способность для умствований – мало-помалу методически и исключительно умствовать с помощью понятий, то есть философствовать, и тем самым в полемике задирать другого своей философией, то есть дискутировать, а поскольку без эмоций обойтись нелегко, то и браниться в защиту свой философии, объединив оружие друг против друга (школа против школы, как войско против войска), вести настоящую войну, – то эту склонность, говорю я, более того, увлечение, должно рассматривать как одно из благотворных и мудрых установлений природы, которым она пытается отвести от человека большую беду – заживо протухнуть.

О физическом воздействии философии

Философия есть здоровье разума, в этом ее воздействие. Но так как человеческое здоровье (как сказано выше) является нескончаемым заболеванием и новым выздоровлением, то одной только диетой практического разума (например, его гимнастикой) нельзя добиться того, чтобы поддержать равновесие, которое называется здоровьем и висит на волоске; однако философия должна (терапевтически) воздействовать как лекарство; для ее применения требуются фармакопея и врачи (только эти последние вправе предписывать лечение); причем полиция должна бдеть о том, чтобы только профессиональные врачи, а не простые любители советовали, какую философию следует изучать, и чтобы эти последние не превратили в шарлатанство искусство, основ которого они не знают.

Полиция Лукашенко, Медведева и Путина бдит о здоровье Римской (Российской) империи, однако не разума; о здоровье своей задницы, которую они путают с головой захваченных варяжскими норманнскими или римскими ублюдками народов. Они не способны изучать и понимать истинно философию и извращают ее приписыванием Канту, Шапенгауэру, Ницше фашистских идей, которыми, как гельминтами, кишат сами. Помойные выблядки российской истории, черви Власова, Маннергейма, Розенберга, Геббельса вернулись и обратились государством Российской Федерации, животной Римской империи, низложенной Лениным нацистской тварью о двух головах византийского орла, трахнувшего революционера Троцкого ледорубом по темечку, а отца Меня обухом во весь череп. Вот вам и Рим − вот вам и Христос!

КАКОЕ ПРАВО СЛАВИТЕ

Почём красите яйца на пасху? По том, что чествуете убийство Христа, еврея, яйца которого вы залили кровью чресел его по распятии Понтием Пилатом. Не так ли, твари римские ватиканствующие и православствующие? Не мир принес я вам, но меч, чтоб Риму голову отсечь.

РИМ ЕСТЬ АРХЕТИП ПАЛЕСТИНЫ

ПАЛЕСТИНА ЕСТЬ АРХЕТИП РИМА

СЫНАМ СВОБОДЫ

Не мир принес я вам, но меч,

Чтоб Риму голову рассечь.

Вы с Римом в выборы сыграли

На государство. Но едва ли,

Хоть выиграть выборы смогли,

Вы победите мразь земли.

Не мир принес я вам, но меч,

Чтоб Риму голову отсечь.

 

Не думайте, что Я пришел принести мир на землю;

не мир пришел Я принести, но меч 

Матфей. 10, 34

ОГОНЬ пришел Я низвесть на землю,

и как желал бы, чтобы он уже возгорелся! 

 Лука. 12, 49

     РИМЛЯНАМ ЛУКАШЕНКО, ПУТИНУ, МЕДВЕДЕВУ, ЛАВРОВУ, ПЕСКОВУ

     во имя МОИСЕЯ И христа: И яйца свои СкрасиТЕ кровью своей

Мы вернулись, чтоб вам, негодяи,

Отомстить за кровавый навет,

Окропить вашей кровью поганой

Третий Храм наш за тысячи лет.

А когда палестинские рожи

Пропитаются вашим дерьмом,

Белорусской и русской рогожки

Недостанет им ночью и днем.

КимнийEzraElЛевит

НИЦШЕ 2348/07│09.05.24

НИЦШЕ 2350/07│11.05.24

О ЧАСТНЫХ ЦЕЛЯХ РИМЛЯН США, ЕВРОПЫ, УКРАИНЫ И ВСЕГО МИРА

«Христос говорит: ищите прежде Царство Божье, и все остальное приложится вам. Частные цели могут быть достигнуты лишь в том случае, если достигается

в-себе-и-для-себя-сущее».

Гегель Г.В.Ф. ЭФН § 23

«Евровидение: профессиональное жюри Украины дало Израилю 0 баллов»

«На Евровидении проходит объявление результатов профессионального жюри. Украина дала Израилю 0 баллов. В свою очередь израильское жюри дало украинцам 8 баллов».  https://www.vesty.co.il/main/article/zjh6b2gb0

Или профессиональное жюри профнепригодно, или ум, честь и совесть украинской интеллигенции расцветают на установках Третьего рейха, нацистской Европы, куда стремится Украина. Несомненно, и Беларусь и Россия поступили бы так же, как Украина, поскольку являются византийской ипостасью Мальтийского ордена той же Римской империи. Необходимо понимать, что католику и ирланду Байдену Украина нужна как опора Римской империи для будущей англо-американской войны на стороне Канады, Кубы, Никарагуа, Латинской Америки и королевской Европы в союзе с Ираном, Ирландией, Шотландией и проч. стремящейся подавить Американскую Революцию и окончательно решить еврейский и американский вопрос. У Трампа была возможность защитить Американскую Революцию, но для этого действовать решительно и революционно, увидеть врага в политиках, являющихся в себе римскими завоевателями и разрушителями США, а не соотечественниками "демократами". Врагов республики США, захваченной римлянами, Трамп называет соотечественниками, низвел революцию до соревнования с фашистами в выборах руководителей государства и президентов, многих из которых римляне  давно перестреляли и передушили. США правят римские бастарды. Они не дают оружие Израилю, поскольку намерения Рима не совпадают с целями евреев и янки защищать идею Американской Революции, но не идею ее подавления, чем заняты враги США и Израиля, - американское правительство ирландских и шотландских баронов, италофашистов, ликторов с фасциями Римской империи, провинцией которой являются Соединенные Штаты Америки. Ликторы Рима в России - варяги Путин, Медведев, Лавров, Песков, в Беларуси - Лукашенко и Ко, в США - Байден и Ко, в Иране и у прочих - викинги, норманны, варяги, этруски, бастарды римского века.

Вас мир не может ненавидеть, а меня ненавидит,

потому что Я свидетельствую о нем, что дела его злы.

Иоанн. 7:7  

Не знаете ли, что дружба с миром есть вражда против Бога?

Итак, кто хочет быть другом миру, тот становится врагом Богу.

Послание Иакова. 4:4

Не думайте, что Я пришел принести мир на землю;

не мир пришел Я принести, но меч 

Матфей. 10, 34

ОГОНЬ пришел Я низвесть на землю,

и как желал бы, чтобы он уже возгорелся! 

 Лука. 12, 49

КимнийEzraElЛевит

НИЦШЕ 2351/07│12.05.24

РУССКОГОВОРЯЩИЕ ВИКИНГИ - РИМСКОЙ ИМПЕРИИ ГОЛЛАНДСКИЕ БАСТАРДЫ

ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ПЕРЕВОРОТ ОРАНЖИСТОВ В СССР

БАСТАРД РУССКИЙ МАЛЬТИЙСКИЙ И ГОЛЛАНДСКИЙ Д. ПЕСКОВ: РИМСКОЕ ВЕКО

БАСТАРД РУССКИЙ МАЛЬТИЙСКИЙ И ГОЛЛАНДСКИЙ Д. ПЕСКОВ: РИМСКОЕ ВЕКО

БАСТАРД РУССКИЙ МАЛЬТИЙСКИЙ И ГОЛЛАНДСКИЙ Д. ПЕСКОВ: РИМСКОЕ ВЕКО

БАСТАРД РУССКИЙ МАЛЬТИЙСКИЙ И ГОЛЛАНДСКИЙ А.Я.ВЫШИНСКИЙ - РИМСКОЕ ВЕКО

БАСТАРД РУССКИЙ МАЛЬТИЙСКИЙ И ГОЛЛАНДСКИЙ Д. ПЕСКОВ: РИМСКОЕ ВЕКО

БАСТАРД РУССКИЙ МАЛЬТИЙСКИЙ И ГОЛЛАНДСКИЙ А.Я.ВЫШИНСКИЙ - РИМСКОЕ ВЕКО

БАСТАРД РУССКИЙ МАЛЬТИЙСКИЙ И ГОЛЛАНДСКИЙ Д. ПЕСКОВ: РИМСКОЕ ВЕКО

Вильгельм I ПРИНЦ Оранский − римское веко

ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ПЕРЕВОРОТ ОРАНЖИСТОВ В СССР

Вильгельм I Оранский и д. песков: римское веко

Вильгельм I Оранский и д. песков: римское веко

ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ПЕРЕВОРОТ ОРАНЖИСТОВ В СССР

РЕСТАВРАЦИЯ ТРЕТЬЕГО РИМА-ТРЕТЬЕГО РЕЙХА

ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ПЕРЕВОРОТ ОРАНЖИСТОВ В СССР

ОРАНЖИСТЫ РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ ЗАПУГИВАЮТ

БИНЬЯМИНА НЕТАНИЯГУ И ВОИНОВ ИЗРАИЛЯ

ГААГСКИМ  ТРИБУНАЛОМ

ИУДЕЙСКАЯ ВОЙНА

К ПОБЕДЕ − СВОБОДЕ И НЕЗАВИСИМОСТИ

КимнийEzraElЛевит

НИЦШЕ 2352/07│13.05.24

НИЦШЕ 2353/07│14.05.24

Внушаю каждому имаму:

Христос воскрес! и смерть исламу!

 

КимнийEzraElЛевит

НИЦШЕ 2354/07│15.05.24

Иудейская война. СЛОВО Б.Нетаниягу к НАРОДУ 14 МАЯ

 

КимнийEzraElЛевит

НИЦШЕ 2355/07│16.05.24

ИУДЕЙСКАЯ ВОЙНА. ТАК ГОВОРИТ КИМНИЙ

КимнийEzraElЛевит

НИЦШЕ 2356/07│17.05.24

ЦВЕТНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ ГЕНЕРАЛА ИМПЕРИИ ЙОАВА ГАЛАНТА

Генрих Гейне

Heinrich Heine

ЦАРЬ ДАВИД

Улыбаясь пред кончиной,

Царь спокоен: Верховластье

Лишь прейдет в другие руки,

Ибо рабству нет конца.

 

Как конь и поклажа,

С телегою связан бедняга-народ,

Он шею свернет, если cбросит

Ярмо верховластья.

 

Перед смертью царь Давид
Соломону говорит:
Кстати, Йоав-генерал…
Я бы рекомендовал…

 

Этот храбрый генерал
Надо мной зловещим роком
Год за годом нависал.
Я измены ожидал

 

Сын благочестивый, добрый,

Боговерен, полон сил

Ты легко убьешь Йоава,

Чтоб тебя он не убил.

Перевод: Кимний

Генерала Йоава Галанта убьют римские спецслужбы Израиля, как Рабина, с тем чтобы обвинить в его убийстве Нетаниягу. Почему они это сделают? Потому что Нетаниягу не уволил Галанта, и они используют возможность убить его и обвинить в этом Нетнаниягу, который якобы отомстил непокорному политику. Вы скажете, что "Не убьют"? Так это ваше дело. Не хотите - не убивайте. Вы обучали в тюрьмах и освободили исламистов в обмен на Шалита и так подготовили их к бойне 7 октября, выдав им карты в руки, или в руки карты, и очистили зону операции от тех, кто мог им противостоять.

Галант и его подельники виновны в преступлении 7 Октября, они - плоть от плоти фашистского тыла и фронта врагов Израиля. Именно поэтому они и их подельники продолжают убивать еврейских солдат дружественным огнем и требуют окончания войны. Как начали, так и мечтают закончить. Как жили, так и хотят жить ублюдки римского века: как пятая колонна фашизма в Израиле, в США, во всем мире. Хотят сохранить свое фашистское государство под прикрытием "демократии" под давлением фашистского интернационала военных и политиков Израиля, США и не только. Куда уж подлее.

ПОДЛОСТЬ РУССКИХ ПОЛУКРОВОК

Еще жива Ксения Светлова, русская стерва палестины, кровь из глотки требующая «двух государств для двух народов», один из которых она представляет, а именно бастардов, полукровок, собственно, штирлицов Рейха. Ослабела ли ее сила, и в чем она, сучья прыть гэбэшной подстилки Российской империи, скрытой под личиной Российской Федерации? Нет, ее сила в яйцах Муссолини, Франко, Сталина, Вышинского и шоумена Германии и Австро-Венгрии Адольфа Гитлера. Ее сила в яйцах Лапида, Беннета, Аббаса, Либермана, из коих вылупились уроды лжеевреев пятой колонны, подобные Светловой, проповедующие хуйню на Девятке и проч. каналах ТВ из-под баржи мишлингов, унтерменшей, проституирующих и превращающих еврейское самосознание в труху липового иудаизма. Муссолини и Мата-Хари закончили свои проповеди раньше, чем названные ублюдки Рима нового времени. Их конец наступает им на глотки. Недалек час, когда еврейский народ преодолеет их наглость и выдавит их мозги на асфальтовое покрытие дороги иудео-христианской цивилизации Израильского Царства и в цементную стяжку полов в Третьем Иерусалимском Храме. Туда же вытекут мозги мальтийских сюзеренов русских, тюркских, исламских вассалов Рима Путина, Пескова, Лаврова, Шойгу, Небензи, Гундяева, Симоньян, Мединского, Чубарьяна и прочих варягов (викингов, норманнов) Византии, скрывавшейся под личиной СССР.

АМЭН

КимнийEzraElЛевит

НИЦШЕ 2357/07│18.05.24

НАВСТРЕЧУ НАПОЛЕОНУ ИЗРАИЛЯ ГАНЦУ

HEINRICH HEINE

                                                                           Из-за того, что я владею
                                                                           Искусством петь, светить, блистать,
                                                                           Вы думали, - я не умею
                                                                           Грозящим громом грохотать?
                                                                           Но погодите: час настанет, -
                                                                           Я проявлю и этот дар.
                                                                           И с высоты мой голос грянет,
                                                                           Громовый стих, грозы удар.
                                                                           Мой буйный гнев, тяжел и страшен,
                                                                           Дубы расколет пополам,
                                                                           Встряхнет гранит дворцов и башен
                                                                           И не один разрушит храм.
                                                                           Heinrich Heine
                                                                           Еврейский немецкий поэт.

КимнийEzraElЛевит

НИЦШЕ 2358/07│19.05.24

А БЫЛА ЛИ РОССИЯ

КТО И ЧТО СКРЫВАЕТСЯ ЗА РИМСКИМ ВЕКОМ БАСТАРДА ПЕСКОВА

ВАРЯГ Д.ПЕСКОВ. ПОРОДА ВИЛЬГЕЛЬМА ОРАНСКОГО. РУССКИЙ ВИКИНГ. РИМСКОЕ ВЕКО

ПОРОДА ВИЛЬГЕЛЬМА ОРАНСКОГО: РУССКИЙ ВИКИНГ − РИМСКОЕ ВЕКО

ПОРОДА ВИЛЬГЕЛЬМА ОРАНСКОГО: РУССКИЙ ВИКИНГ − РИМСКОЕ ВЕКО

ТОПОРИК/СЕКИРА С КОРОНОЙ

 

РОССИЯ − БИЛЬДЕРБЕРГСКАЯ ФАШИСТСКАЯ СТЕРВА

«Песков напомнил о роли Маннергейма в истории России»

https://lenta.ru/news/2016/06/16/mannergame/

«Пресс-секретарь президента России Дмитрий Песков заявил, что финский военный и государственный деятель Карл Маннергейм — незаурядная личность, имеющая важную роль в российской истории. Так он ответил на вопрос об установке мемориальной доски маршалу в Санкт-Петербурге, передает в четверг, 16 июня«Интерфакс».

«Действительно, до сих пор личность Маннергейма вызывает споры. Но однозначно совершенно можно сказать, что это личность незаурядная, это личность, имеющая отношение к нашей истории, и личность, роль которой еще долго будут изучать историки», — сказал Песков.

Он также подтвердил, что на церемонии установки доски будет присутствовать глава администрации президента России Сергей Иванов. Мемориал будет установлен на фасаде здания Военной академии материально-технического обеспечения на Захарьевской улице.

Установить мемориальную доску Маннергейму в Санкт-Петербурге планировалось ранее, в июне 2015 года. Церемония открытия памятного знака должна была пройти 18 июня при участии министра культуры России Владимира Мединского. Но в ночь перед мероприятием доска была демонтирована неизвестными.

Карл Густав Эмиль Маннергейм в 1889-1917 годах состоял на службе в русской армии. Во время Первой мировой войны он служил при ставке русского командования. Отвергнув Октябрьскую революцию 1917 года, Маннергейм возвратился в Финляндию.

С 1939 года занимал пост главнокомандующего финской армией. В этом качестве он дважды возглавлял армию Финляндии в войнах против СССР — в Советско-финляндскую и Великую Отечественную. По окончании Второй мировой войны, будучи главой государства, составил первый проект договора о дружбе и взаимопомощи между двумя странами». 14:27, 16 июня 2016 Россия

СОВОКУПНАЯ РИМСКАЯ ИМПЕРИЯ РОССИЯ-ИРАН-ПАЛЕСТИНА ΙΙΙ РЕЙХ−ΙΙΙ РИМ

РЕСТАВРАЦИЯ РИМСКОЙ/РОССИЙСКОЙ/ГЕРМАНСКОЙ ИМПЕРИИ

ФЕЛЬДМАРШАЛ РИМСКОЙ ИМПЕРИИ К.Г.МАННЕРГЕЙМ РИМСКОЕ ВЕКО

БАСТАРД РИМСКОЙ ИМПЕРИИ ВЛАДИМИР МЕДИНСКИЙ РИМСКОЕ ВЕКО

НЫНЕШНЕЕ ПОКОЛЕНИЕ ФИЛЕРОВ ЖАНДАРМСКОГО ОТДЕЛЕНИЯ ИМПЕРСКИХ ТЕАТРОВ

  

  

   РУССКИЙ ГЕРМАНСКИЙ ФАШИЗМ: МИНИСТР КУЛЬТУРЫ О.ЛЮБИМОВА − РИМСКОЕ ВЕКО  

  

  

  

  

  

  

  

  

  

РЕСТАВРАЦИЯ ТРЕТЬЕГО РИМА И ТРЕТЬЕГО РЕЙХА - РУССКИЙ И ГЕРМАНСКИЙ ФАШИЗМ

  

  

  

РЕСТАВРАЦИЯ РИМСКОЙ/РОССИЙСКОЙ/ГЕРМАНСКОЙ ИМПЕРИИ

СОВОКУПНАЯ РИМСКАЯ ИМПЕРИЯ РОССИЯ-ИРАН-ПАЛЕСТИНА ΙΙΙ РЕЙХ−ΙΙΙ РИМ

РЕИНКАРНАЦИЯ АНТИЧНОЙ РИМСКОЙ ИМПЕРИИ - ДРАПИРОВКА ПОБЕДЫ СССР

РЕСТАВРАЦИЯ РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ. ЭМБЛЕМА СЕВЕРНОГО ФЛОТА ФАСЦИИ

Трансцендентная Римская империя - РЕГЕНЕРАЦИЯ

СУБСТАНЦИЯ: РИМ. МОДУС: ВЕЛИКОГЕРМАНСКИЙ РУССКО-ПРУССКИЙ РЕЙХ

Вот жало смерти - грех; вот сила греха - закон

Трансцендентная Римская империя - РЕГЕНЕРАЦИЯ

КимнийEzraElЛевит

НИЦШЕ 2359/07│20.05.24

WELTGEIST AND BENJAMIN NETANYAHU

ДУША ЕГО СЛЕПА, И ДАЛ Я ЕЙ СЛУХ УВИДЕТЬ СМЕРТЬ И УСЛЫШАТЬ ЖИЗНЬ

КимнийEzraElЛевит

НИЦШЕ 2359/07│20.05.24

КАТЕГОРИЧЕСКИЙ ИМПЕРАТИВ

Фридрих Ницше.

Так говорил Заратустра

Friedrich Nietzsche

"Also Sprach Zarathustra"

   

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ПРЕДИСЛОВИЕ ЗАРАТУСТРЫ

1

   Когда Заратустре исполнилось тридцать лет, покинул он свою родину и озеро своей родины и пошел в горы. Здесь наслаждался он своим духом и своим одиночеством и в течение десяти лет не утомлялся этим. Но наконец изменилось сердце его - и в одно утро поднялся он с зарею, стал перед солнцем и так говорил к нему:

   "Великое светило! К чему свелось бы твое счастье, если б не было у тебя тех, кому ты светишь!

   В течение десяти лет подымалось ты к моей пещере: ты пресытилось бы своим светом и этой дорогою, если б не было меня, моего орла и моей змеи.

   Но мы каждое утро поджидали тебя, принимали от тебя преизбыток твой и благословляли тебя.

   Взгляни! Я пресытился своей мудростью, как пчела, собравшая слишком много меду; мне нужны руки, простертые ко мне.

   Я хотел бы одарять и наделять до тех пор, пока мудрые среди людей не стали бы опять радоваться безумству своему, а бедные - богатству своему.

   Для этого я должен спуститься вниз: как делаешь ты каждый вечер, окунаясь в море и неся свет свой на другую сторону мира, ты, богатейшее светило!

   Я должен, подобно тебе, закатиться, как называют это люди, к которым хочу я спуститься.

   Так благослови же меня, ты, спокойное око, без зависти взирающее даже на чрезмерно большое счастье!

   Благослови чашу, готовую пролиться, чтобы золотистая влага текла из нее и несла всюду отблеск твоей отрады!

   Взгляни, эта чаша хочет опять стать пустою, и Заратустра хочет опять стать человеком".

   - Так начался закат Заратустры.

  

2

  

   Заратустра спустился один с горы, и никто не повстречался ему. Но когда вошел он в лес, перед ним неожиданно предстал старец, покинувший свою священную хижину, чтобы поискать кореньев в лесу. И так говорил старец Заратустре:

   "Мне не чужд этот странник: несколько лет тому назад проходил он здесь. Заратустрой назывался он; но он изменился.

   Тогда нес ты свой прах на гору; неужели теперь хочешь ты нести свой огонь в долины? Неужели не боишься ты кары поджигателю?

   Да, я узнаю Заратустру. Чист взор его, и на устах его нет отвращения. Не потому ли и идет он, точно танцует?

   Заратустра преобразился, ребенком стал Заратустра, Заратустра проснулся: чего же хочешь ты среди спящих?

   Как на море, жил ты в одиночестве, и море носило тебя. Увы! ты хочешь выйти на сушу? Ты хочешь снова сам таскать свое тело?"

   Заратустра отвечал: "Я люблю людей".

   "Разве не потому, - сказал святой, - ушел и я в лес и пустыню? Разве не потому, что и я слишком любил людей?

   Теперь люблю я Бога: людей не люблю я. Человек для меня слишком несовершенен. Любовь к человеку убила бы меня".

   Заратустра отвечал: "Что говорил я о любви! Я несу людям дар".

   "Не давай им ничего, - сказал святой. - Лучше сними с них что-нибудь и неси вместе с ними - это будет для них всего лучше, если только это лучше и для тебя!

   И если ты хочешь им дать, дай им не больше милостыни и еще заставь их просить ее у тебя!"

   "Нет, - отвечал Заратустра, - я не даю милостыни. Для этого я недостаточно беден".

   Святой стал смеяться над Заратустрой и так говорил: "Тогда постарайся, чтобы они приняли твои сокровища! Они недоверчивы к отшельникам и не верят, что мы приходим, чтобы дарить.

   Наши шаги по улицам звучат для них слишком одиноко. И если они ночью, в своих кроватях, услышат человека, идущего задолго до восхода солнца, они спрашивают себя: куда крадется этот вор?

   Не ходи же к людям и оставайся в лесу! Иди лучше к зверям! Почему не хочешь ты быть, как я, - медведем среди медведей, птицею среди птиц?"

   "А что делает святой в лесу?" - спросил Заратустра.

   Святой отвечал: "Я слагаю песни и пою их; и когда я слагаю песни, я смеюсь, плачу и бормочу себе в бороду: так славлю я Бога.

   Пением, плачем, смехом и бормотанием славлю я Бога, моего Бога. Но скажи, что несешь ты нам в дар?"

   Услышав эти слова, Заратустра поклонился святому и сказал: "Что мог бы я дать вам! Позвольте мне скорее уйти, чтобы чего-нибудь я не взял у вас!" - Так разошлись они в разные стороны, старец и человек, и каждый смеялся, как смеются дети.

   Но когда Заратустра остался один, говорил он так в сердце своем: "Возможно ли это! Этот святой старец в своем лесу еще не слыхал о том, что Бог мертв".

  

3

  

   Придя в ближайший город, лежавший за лесом, Заратустра нашел там множество народа, собравшегося на базарной площади: ибо ему обещано было зрелище - плясун на канате. И Заратустра говорил так к народу:

   Я учу вас о сверхчеловеке. Человек есть нечто, что должно превзойти. Что сделали вы, чтобы превзойти его?

   Все существа до сих пор создавали что-нибудь выше себя; а вы хотите быть отливом этой великой волны и скорее вернуться к состоянию зверя, чем превзойти человека?

   Что такое обезьяна в отношении человека? Посмешище или мучительный позор. И тем же самым должен быть человек для сверхчеловека: посмешищем или мучительным позором.

   Вы совершили путь от червя к человеку, но многое в вас еще осталось от червя, Некогда были вы обезьяной, и даже теперь еще человек больше обезьяны, чем иная из обезьян.

   Даже мудрейший среди вас есть только разлад и помесь растения и призрака. Но разве я велю вам стать призраком или растением?

   Смотрите, я учу вас о сверхчеловеке!

   Сверхчеловек - смысл земли. Пусть же ваша воля говорит: да будет сверхчеловек смыслом земли!

   Я заклинаю вас, братья мои, оставайтесь верны земле и не верьте тем, кто говорит вам о надземных надеждах! Они отравители, все равно, знают ли они это или нет.

   Они презирают жизнь, эти умирающие и сами себя отравившие, от которых устала земля: пусть же исчезнут они!

   Прежде хула на Бога была величайшей хулой; но Бог умер, и вместе с ним умерли и эти хулители. Теперь хулить землю - самое ужасное преступление, так же как чтить сущность непостижимого выше, чем смысл земли!

   Некогда смотрела душа на тело с презрением: и тогда не было ничего выше, чем это презрение, - она хотела видеть тело тощим, отвратительным и голодным. Так думала она бежать от тела и от земли.

   О, эта душа сама была еще тощей, отвратительной и голодной; и жестокость была вожделением этой души!

   Но и теперь еще, братья мои, скажите мне: что говорит ваше тело о вашей душе? Разве ваша душа не есть бедность и грязь и жалкое довольство собою?

   Поистине, человек - это грязный поток. Надо быть морем, чтобы принять в себя грязный поток и не сделаться нечистым.

   Смотрите, я учу вас о сверхчеловеке: он - это море, где может потонуть ваше великое презрение.

   В чем то самое высокое, что можете вы пережить? Это - час великого презрения. Час, когда ваше счастье становится для вас отвратительным, так же как ваш разум и ваша добродетель.

   Час, когда вы говорите: "В чем мое счастье! Оно - бедность и грязь и жалкое довольство собою. Мое счастье должно бы было оправдывать само существование!"

   Час, когда вы говорите: "В чем мой разум! Добивается ли он знания, как лев своей пищи? Он - бедность и грязь и жалкое довольство собою!"

   Час, когда вы говорите: "В чем моя добродетель! Она еще не заставила меня безумствовать. Как устал я от добра моего и от зла моего! Все это бедность и грязь и жалкое довольство собою!"

   Час, когда вы говорите: "В чем моя справедливость! Я не вижу, чтобы был я пламенем и углем. А справедливый - это пламень и уголь!"

   Час, когда вы говорите: "В чем моя жалость! Разве жалость - не крест, к которому пригвождается каждый, кто любит людей? Но моя жалость не есть распятие".

   Говорили ли вы уже так? Восклицали ли вы уже так? Ах, если бы я уже слышал вас так восклицающими!

   Не ваш грех - ваше самодовольство вопиет к небу; ничтожество ваших грехов вопиет к небу!

   Но где же та молния, что лизнет вас своим языком? Где то безумие, что надо бы привить вам?

   Смотрите, я учу вас о сверхчеловеке: он - эта молния, он - это безумие! --

   Пока Заратустра так говорил, кто-то крикнул из толпы: "Мы слышали уже довольно о канатном плясуне; пусть нам покажут его!" И весь народ начал смеяться над Заратустрой. А канатный плясун, подумав, что эти слова относятся к нему, принялся за свое дело.

  

4

  

   Заратустра же глядел на народ и удивлялся. Потом он так говорил:

   Человек - это канат, натянутый между животным и сверхчеловеком, - канат над пропастью.

   Опасно прохождение, опасно быть в пути, опасен взор, обращенный назад, опасны страх и остановка.

   В человеке важно то, что он мост, а не цель: в человеке можно любить только то, что он переход и гибель.

   Я люблю тех, кто не умеет жить иначе, как чтобы погибнуть, ибо идут они по мосту.

   Я люблю великих ненавистников, ибо они великие почитатели и стрелы тоски по другому берегу.

   Я люблю тех, кто не ищет за звездами основания, чтобы погибнуть и сделаться жертвою - а приносит себя в жертву земле, чтобы земля некогда стала землею сверхчеловека.

   Я люблю того, кто живет для познания и кто хочет познавать для того, чтобы когда-нибудь жил сверхчеловек. Ибо так хочет он своей гибели.

   Я люблю того, кто трудится и изобретает, чтобы построить жилище для сверхчеловека и приготовить к приходу его землю, животных и растения: ибо так хочет он своей гибели.

   Я люблю того, кто любит свою добродетель: ибо добродетель есть воля к гибели и стрела тоски.

   Я люблю того, кто не бережет для себя ни капли духа, но хочет всецело быть духом своей добродетели: ибо так, подобно духу, проходит он по мосту.

   Я люблю того, кто из своей добродетели делает свое тяготение и свою напасть: ибо так хочет он ради своей добродетели еще жить и не жить более.

   Я люблю того, кто не хочет иметь слишком много добродетелей. Одна добродетель есть больше добродетель, чем две, ибо она в большей мере есть тот узел, на котором держится напасть.

   Я люблю того, чья душа расточается, кто не хочет благодарности и не воздает ее: ибо он постоянно дарит и не хочет беречь себя.

   Я люблю того, кто стыдится, когда игральная кость выпадает ему на счастье, и кто тогда спрашивает: неужели я игрок-обманщик? - ибо он хочет гибели.

   Я люблю того, кто бросает золотые слова впереди своих дел и исполняет всегда еще больше, чем обещает: ибо он хочет своей гибели.

   Я люблю того, кто оправдывает людей будущего и искупляет людей прошлого: ибо он хочет гибели от людей настоящего.

   Я люблю того, кто карает своего Бога, так как он любит своего Бога: ибо он должен погибнуть от гнева своего Бога.

   Я люблю того, чья душа глубока даже в ранах и кто может погибнуть при малейшем испытании: так охотно идет он по мосту.

   Я люблю того, чья душа переполнена, так что он забывает самого себя, и все вещи содержатся в нем: так становятся все вещи его гибелью.

   Я люблю того, кто свободен духом и свободен сердцем: так голова его есть только утроба сердца его, а сердце его влечет его к гибели.

   Я люблю всех тех, кто являются тяжелыми каплями, падающими одна за другой из темной тучи, нависшей над человеком: молния приближается, возвещают они и гибнут, как провозвестники.

   Смотрите, я провозвестник молнии и тяжелая капля из тучи; но эта молния называется сверхчеловек.

  

5

  

   Произнесши эти слова, Заратустра снова посмотрел на народ и умолк. "Вот стоят они, говорил он в сердце своем, - вот смеются они: они не понимают меня, мои речи не для этих ушей.

   Неужели нужно сперва разодрать им уши, чтобы научились они слушать глазами? Неужели надо греметь, как литавры и как проповедники покаяния? Или верят они только заикающемуся?

   У них есть нечто, чем гордятся они. Но как называют они то, что делает их гордыми? Они называют это культурою, она отличает их от козопасов.

   Поэтому не любят они слышать о себе слово "презрение". Буду же говорить я к их гордости.

   Буду же говорить я им о самом презренном существе, а это и есть последний человек".

   И так говорил Заратустра к народу:

   Настало время, чтобы человек поставил себе цель свою. Настало время, чтобы человек посадил росток высшей надежды своей.

   Его почва еще достаточно богата для этого. Но эта почва будет когда-нибудь бедной и бесплодной, и ни одно высокое дерево не будет больше расти на ней.

   Горе! Приближается время, когда человек не пустит более стрелы тоски своей выше человека и тетива лука его разучится дрожать!

   Я говорю вам: нужно носить в себе еще хаос, чтобы быть в состоянии родить танцующую звезду. Я говорю вам: в вас есть еще хаос.

   Горе! Приближается время, когда человек не родит больше звезды. Горе! Приближается время самого презренного человека, который уже не может презирать самого себя.

   Смотрите! Я показываю вам последнего человека.

   "Что такое любовь? Что такое творение? Устремление? Что такое звезда?" - так вопрошает последний человек и моргает.

   Земля стала маленькой, и по ней прыгает последний человек, делающий все маленьким. Его род неистребим, как земляная блоха; последний человек живет дольше всех.

   "Счастье найдено нами", - говорят последние люди, и моргают.

   Они покинули страны, где было холодно жить: ибо им необходимо тепло. Также любят они соседа и жмутся к нему: ибо им необходимо тепло.

   Захворать или быть недоверчивым считается у них грехом: ибо ходят они осмотрительно. Одни безумцы еще спотыкаются о камни или о людей!

   От времени до времени немного яду: это вызывает приятные сны. А в конце побольше яду, чтобы приятно умереть.

   Они еще трудятся, ибо труд - развлечение. Но они заботятся, чтобы развлечение не утомляло их.

   Не будет более ни бедных, ни богатых: то и другое слишком хлопотно. И кто захотел бы еще управлять? И кто повиноваться? То и другое слишком хлопотно.

   Нет пастуха, одно лишь стадо! Каждый желает равенства, все равны: кто чувствует иначе, тот добровольно идет в сумасшедший дом.

   "Прежде весь мир был сумасшедший", - говорят самые умные из них, и моргают.

   Все умны и знают все, что было; так что можно смеяться без конца. Они еще ссорятся, но скоро мирятся - иначе это расстраивало бы желудок.

   У них есть свое удовольствьице для дня и свое удовольствьице для ночи; но здоровье - выше всего.

   "Счастье найдено нами", - говорят последние люди, и моргают.

   Здесь окончилась первая речь Заратустры, называемая также "Предисловием", ибо на этом месте его прервали крик и радость толпы. "Дай нам этого последнего человека, о Заратустра, - так восклицали они, - сделай нас похожими на этих последних людей! И мы подарим тебе сверхчеловека!" И все радовались и щелкали языком. Но Заратустра стал печален и сказал в сердце своем:

   "Они не понимают меня: мои речи не для этих ушей.

   Очевидно, я слишком долго жил на горе, слишком часто слушал ручьи и деревья: теперь я говорю им, как козопасам.

   Непреклонна душа моя и светла, как горы в час дополуденный. Но они думают, что холоден я и что говорю я со смехом ужасные шутки.

   И вот они смотрят на меня и смеются, и, смеясь, они еще ненавидят меня. Лед в смехе их".

  

6

  

   Но тут случилось нечто, что сделало уста всех немыми и взор неподвижным. Ибо тем временем канатный плясун начал свое дело: он вышел из маленькой двери и пошел по канату, протянутому между двумя башнями и висевшему над базарной площадью и народом. Когда он находился посреди своего пути, маленькая дверь вторично отворилась, и детина, пестро одетый, как скоморох, выскочил из нее и быстрыми шагами пошел во след первому. "Вперед, хромоногий, - кричал он своим страшным голосом, - вперед, ленивая скотина, контрабандист, набеленная рожа! Смотри, чтобы я не пощекотал тебя своею пяткою! Что делаешь ты здесь между башнями? Ты вышел из башни; туда бы и следовало запереть тебя, ты загораживаешь дорогу тому, кто лучше тебя!" - И с каждым словом он все приближался к нему - и, когда был уже на расстоянии одного только шага от него, случилось нечто ужасное, что сделало уста всех немыми и взор неподвижным: он испустил дьявольский крик и прыгнул через того, кто загородил ему дорогу. Но этот, увидев, что его соперник побеждает его, потерял голову и канат; он бросил свой шест и сам еще быстрее, чем шест, полетел вниз, как какой-то вихрь из рук и ног. Базарная площадь и народ походили на море, когда проносится буря: все в смятении бежало в разные стороны, большею частью там, где должно было упасть тело.

   Но Заратустра оставался на месте, и прямо возле него упало тело, изодранное и разбитое, но еще не мертвое. Немного спустя к раненому вернулось сознание, и он увидел Заратустру, стоявшего возле него на коленях. "Что ты тут делаешь? - сказал он наконец. - Я давно знал, что черт подставит мне ногу. Теперь он тащит меня в преисподнюю; не хочешь ли ты помешать ему?"

   "Клянусь честью, друг, - отвечал Заратустра, - не существует ничего, о чем ты говоришь: нет ни черта, ни преисподней. Твоя душа умрет еще скорее, чем твое тело: не бойся же ничего!"

   Человек посмотрел на него с недоверием. "Если ты говоришь правду, - сказал он, - то, теряя жизнь, я ничего не теряю. Я немного больше животного, которого ударами и впроголодь научили плясать".

   "Не совсем так, - сказал Заратустра, - ты из опасности сделал себе ремесло, а за это нельзя презирать. Теперь ты гибнешь от своего ремесла; за это я хочу похоронить тебя своими руками".

   На эти слова Заратустры умирающий ничего не ответил; он только пошевелил рукою, как бы ища, в благодарность, руки Заратустры. --

7

   Тем временем наступил вечер, и базарная площадь скрылась во мраке; тогда рассеялся и народ, ибо устают даже любопытство и страх. Но Заратустра продолжал сидеть на земле возле мертвого и был погружен в свои мысли: так забыл он о времени. Наконец наступила ночь, и холодный ветер подул на одинокого. Тогда поднялся Заратустра и сказал в сердце своем:

   "Поистине, прекрасный улов был сегодня у Заратустры. Он не поймал человека, зато труп поймал он.

   Жутко человеческое существование и к тому же всегда лишено смысла: скоморох может стать уделом его.

   Я хочу учить людей смыслу их бытия: этот смысл есть сверхчеловек, молния из темной тучи, называемой человеком.

   Но я еще далек от них, и моя мысль не говорит их мыслям. Для людей я еще середина между безумцем и трупом.

   Темна ночь, темны пути Заратустры. Идем, холодный, недвижный товарищ! Я несу тебя туда, где я похороню тебя своими руками".

  

8

  

   Сказав это в сердце своем, Заратустра взял труп себе на спину и пустился в путь. Но не успел он пройти и ста шагов, как человек подкрался к нему и стал шептать ему на ухо - и гляди-ка, тот, кто говорил, был скоморох с башни. "Уходи из этого города, о Заратустра, - говорил он, - слишком многие ненавидят тебя здесь. Ненавидят тебя добрые и праведные, и они зовут тебя своим врагом и ненавистником; ненавидят тебя правоверные, и они зовут тебя опасным для толпы. Счастье твое, что смеялись над тобою: и поистине, ты говорил, как скоморох. Счастье твое, что ты пристал к мертвой собаке; унизившись так, ты спас себя на сегодня. Но уходи прочь из этого города - или завтра я перепрыгну через тебя, живой через мертвого". И сказав это, человек исчез; а Заратустра продолжал свой путь по темным улицам.

   У ворот города повстречались ему могильщики; они факелом посветили ему в лицо, узнали Заратустру и много издевались над ним: "Заратустра уносит с собой мертвую собаку: браво, Заратустра обратился в могильщика! Ибо наши руки слишком чисты для этой поживы. Не хочет ли Заратустра украсть у черта его кусок? Ну, так и быть! Желаем хорошо поужинать! Если только черт не более ловкий вор, чем Заратустра! - Он украдет их обоих, он сожрет их обоих!" И они смеялись и шушукались между собой.

   Заратустра не сказал на это ни слова и шел своей дорогой. Он шел два часа по лесам и болотам и очень часто слышал голодный вой волков; наконец и на него напал голод. Он остановился перед уединенным домом, в котором горел свет.

   "Голод нападает на меня, как разбойник, - сказал Заратустра. - В лесах и болотах нападает на меня голод мой и в глубокую ночь.

   Удивительные капризы у моего голода. Часто наступает он у меня только после обеда, и сегодня целый день я не чувствовал его; где же замешкался он?"

   И с этими слонами Заратустра постучался в дверь дома. Появился старик; он нес фонарь и спросил: "Кто идет ко мне и нарушает мой скверный сон?"

   "Живой и мертвый, - отвечал Заратустра. - Дайте мне поесть и попить; днем я забыл об этом. Тот, кто кормит голодного, насыщает свою собственную душу: так говорит мудрость".

   Старик ушел, но тотчас вернулся и предложил Заратустре хлеб и вино. "Здесь плохой край для голодающих, сказал он, - поэтому я и живу здесь. Зверь и человек приходят ко мне, отшельнику. Но позови же своего товарища поесть и попить, он устал еще больше, чем ты". Заратустра отвечал: "Мертв мой товарищ, было бы трудно уговорить его поесть". "Это меня не касается, - ворча произнес старик, - кто стучится в мою дверь, должен принимать то, что я ему предлагаю. Ешьте и будьте здоровы!" --

   После этого Заратустра шел еще два часа, доверяясь дороге и свету звезд: ибо он был привычный ночной ходок и любил всему спящему смотреть в лицо. Но когда стало светать, Заратустра очутился в глубоком лесу, и дальше уже не было видно дороги. Тогда он положил мертвого в дупло дерева на высоте своей головы - ибо он хотел защитить его от волков - и сам лег на землю, на мох. И тотчас уснул он, усталый телом, но с непреклонной душою.

  

9

  

   Долго спал Заратустра, и не только утренняя заря, но и час дополуденный прошли по лицу его. Но наконец он открыл глаза: с удивлением посмотрел Заратустра на лес и тишину, с удивлением заглянул он внутрь самого себя. Потом он быстро поднялся, как мореплаватель, завидевший внезапно землю, и возликовал: ибо он увидел новую истину. И так говорил он тогда в сердце своем:

   "Свет низошел на меня: мне нужны спутники, и притом живые, - не мертвые спутники и не трупы, которых ношу я с собою, куда я хочу.

   Мне нужны живые спутники, которые следуют за мною, потому что хотят следовать сами за собой - и туда, куда я хочу.

   Свет низошел на меня: не к народу должен говорить Заратустра, а к спутникам! Заратустра не должен быть пастухом и собакою стада!

   Сманить многих из стада - для этого пришел я. Негодовать будет на меня народ и стадо: разбойником хочет называться Заратустра у пастухов.

   У пастухов, говорю я, но они называют себя добрыми и праведными. У пастухов, говорю я, но они называют себя правоверными.

   Посмотри на добрых и праведных! Кого ненавидят они больше всего? Того, кто разбивает их скрижали ценностей, разрушителя, преступника - но это и есть созидающий.

   Посмотри на правоверных! Кого ненавидят они больше всего? Того, кто разбивает их скрижали ценностей, разрушителя, преступника - но это и есть созидающий.

   Спутников ищет созидающий, а не трупов, а также не стад и не верующих. Созидающих так же, как он, ищет созидающий, тех, кто пишут новые ценности на новых скрижалях.

   Спутников ищет созидающий и тех, кто собирал бы жатву вместе с ним: ибо все созрело у него для жатвы. Но ему недостает сотни серпов; поэтому он вырывает колосья и негодует.

   Спутников ищет созидающий и тех, кто умеет точить свои серпы. Разрушителями будут называться они и ненавистниками добрых и злых. Но они соберут жатву и будут праздновать.

   Созидающих вместе с ним ищет Заратустра, собирающих жатву и празднующих вместе с ним ищет Заратустра: что стал бы он созидать со стадами, пастухами и трупами!

   И ты, мой первый спутник, оставайся с благом! Хорошо схоронил я тебя в дупле дерева, хорошо спрятал я тебя от волков.

   Но я расстаюсь с тобою, ибо время прошло. От зари до зари осенила меня новая истина.

   Ни пастухом, ни могильщиком не должен я быть. Никогда больше не буду я говорить к народу: последний раз говорил я к мертвому.

   К созидающим, к пожинающим, к торжествующим хочу я присоединиться: радугу хочу я показать им и все ступени сверхчеловека.

   Одиноким буду я петь свою песню и тем, кто одиночествует вдвоем; и у кого есть еще уши, чтобы слышать неслыханное, тому хочу я обременить его сердце счастьем своим.

   Я стремлюсь к своей цели, я иду своей дорогой; через медлительных и нерадивых перепрыгну я. Пусть будет моя поступь их гибелью!"

  

10

  

   Так говорил Заратустра в сердце своем, а солнце стало уже на полдень; тогда он вопросительно взглянул на небо: ибо услышал над собою резкий крик птицы. И он увидел орла: описывая широкие круги, несся тот в воздух, а с ним - змея, но не в виде добычи, а как подруга: ибо она обвила своими кольцами шею его.

   "Это мои звери!" - сказал Заратустра и возрадовался в сердце своем.

   "Самое гордое животное, какое есть под солнцем, и животное самое умное, какое есть под солнцем, - они отправились разведать.

   Они хотят знать, жив ли еще Заратустра. И поистине, жив ли я еще?

   Опаснее оказалось быть среди людей, чем среди зверей, опасными путями ходит Заратустра. Пусть же ведут меня мои звери!"

   Сказав это, Заратустра вспомнил слова святого в лесу, вздохнул и говорил так в сердце своем:

   "Если б я мог стать мудрее! Если б я мог стать мудрым вполне, как змея моя!

   Но невозможного хочу я; попрошу же я свою гордость идти всегда вместе с моим умом!

   И если когда-нибудь мой ум покинет меня - ах, он любит улетать! - пусть тогда моя гордость улетит вместе с моим безумием!" --

   - Так начался закат Заратустры.

  

  

РЕЧИ ЗАРАТУСТРЫ

О трех превращениях

  

   Три превращения духа называю я вам: как дух становится верблюдом, львом верблюд и, наконец, ребенком становится лев.

   Много трудного существует для духа, для духа сильного и выносливого, который способен к глубокому почитанию: ко всему тяжелому и самому трудному стремится сила его.

   Что есть тяжесть? - вопрошает выносливый дух, становится, как верблюд, на колени и хочет, чтобы хорошенько навьючили его.

   Что есть трудное? - так вопрошает выносливый дух; скажите, герои, чтобы взял я это на себя и радовался силе своей.

   Не значит ли это: унизиться, чтобы заставить страдать свое высокомерие? Заставить блистать свое безумие, чтобы осмеять свою мудрость?

   Или это значит: бежать от нашего дела, когда оно празднует свою победу? Подняться на высокие горы, чтобы искусить искусителя?

   Или это значит: питаться желудями и травой познания и ради истины терпеть голод души?

   Или это значит: больным быть и отослать утешителей и заключить дружбу с глухими, которые никогда не слышат, чего ты хочешь?

   Или это значит: опуститься в грязную воду, если это вода истины, и не гнать от себя холодных лягушек и теплых жаб?

   Или это значит: тех любить, кто нас презирает, и простирать руку привидению, когда оно собирается пугать нас?

   Все самое трудное берет на себя выносливый дух: подобно навьюченному верблюду, который спешит в пустыню, спешит и он в свою пустыню.

   Но в самой уединенной пустыне совершается второе превращение: здесь львом становится дух, свободу хочет он себе добыть и господином быть в своей собственной пустыне.

   Своего последнего господина ищет он себе здесь: врагом хочет он стать ему, и своему последнему богу, ради победы он хочет бороться с великим драконом.

   Кто же этот великий дракон, которого дух не хочет более называть господином и богом? "Ты должен" называется великий дракон. Но дух льва говорит "я хочу".

   Чешуйчатый зверь "ты должен", искрясь золотыми искрами, лежит ему на дороге, и на каждой чешуе его блестит, как золото, "ты должен!".

   Тысячелетние ценности блестят на этих чешуях, и так говорит сильнейший из всех драконов: "Ценности всех вещей блестят на мне".

   "Все ценности уже созданы, и каждая созданная ценность - это я. Поистине, "я хочу" не должно более существовать!" Так говорит дракон.

   Братья мои, к чему нужен лев в человеческом духе? Чему не удовлетворяет вьючный зверь, воздержный и почтительный?

   Создавать новые ценности - этого не может еще лев; но создать себе свободу для нового созидания - это может сила льва.

   Завоевать себе свободу и священное Нет даже перед долгом - для этого, братья мои, нужно стать львом.

   Завоевать себе право для новых ценностей - это самое страшное завоевание для духа выносливого и почтительного. Поистине, оно кажется ему грабежом и делом хищного зверя.

   Как свою святыню, любил он когда-то "ты должен"; теперь ему надо видеть даже в этой святыне произвол и мечту, чтобы добыть себе свободу от любви своей: нужно стать львом для этой добычи.

   Но скажите, братья мои, что может сделать ребенок, чего не мог бы даже лев? Почему хищный лев должен стать еще ребенком?

   Дитя есть невинность и забвение, новое начинание, игра, самокатящееся колесо, начальное движение, святое слово утверждения.

   Да, для игры созидания, братья мои, нужно святое слово утверждения: своей воли хочет теперь дух, свой мир находит потерявший мир.

   Три превращения духа назвал я вам: как дух стал верблюдом, львом верблюд и, наконец, лев ребенком. --

   Так говорил Заратустра. В тот раз остановился он в городе, названном: Пестрая корова.

  

О кафедрах добродетели

  

   Заратустре хвалили одного мудреца, который умел хорошо говорить о сне и о добродетели; за это его высоко чтили и награждали, и юноши садились перед кафедрой его. К нему пошел Заратустра и вместе с юношами сел перед кафедрой его. И так говорил мудрец:

   Честь и стыд перед сном! Это первое! И избегайте встречи с теми, кто плохо спит и бодрствует ночью!

   Стыдлив и вор в присутствии сна: потихоньку крадется он в ночи. Но нет стыда у ночного сторожа: не стыдясь, трубит он в свой рог.

   Уметь спать - не пустяшное дело: чтобы хорошо спать, надо бодрствовать в течение целого дня.

   Десять раз должен ты днем преодолеть самого себя: это даст хорошую усталость, это мак души.

   Десять раз должен ты мириться с самим собою: ибо преодоление есть обида, и дурно спит непомирившийся.

   Десять истин должен найти ты в течение дня: иначе ты будешь и ночью искать истины и твоя душа останется голодной.

   Десять раз должен ты смеяться в течение дня и быть веселым: иначе будет тебя ночью беспокоить желудок, этот отец скорби.

   Немногие знают это; но надо обладать всеми добродетелями, чтобы спать хорошо. Не дал ли я ложного свидетельства? Не нарушил ли я супружеской верности?

   Не позволил ли я себе пожелать рабыни ближнего моего? Все это мешало бы хорошему сну.

   И даже при существовании всех добродетелей надо еще понимать одно: уметь вовремя послать спать все добродетели.

   Чтобы не ссорились между собой эти милые бабенки! И на твоей спине, несчастный!

   Живи в мире с Богом и соседом: этого требует хороший сон. И живи также в мире с соседским чертом! Иначе ночью он будет посещать тебя.

   Чти начальство и повинуйся ему, даже хромому начальству! Этого требует хороший сон. Разве моя вина, если власть любит ходить на хромых ногах?

   Тот, по-моему, лучший пастух, кто пасет своих овец на тучных лугах: этого требует хороший сон.

   Я не хочу ни больших почестей, ни больших сокровищ: то и другое раздражает селезенку. Однако дурно спится без доброго имени и малых сокровищ.

   Малочисленное общество для меня предпочтительнее, чем злое; но и оно должно приходить и уходить вовремя: этого требует хороший сон.

   Мне также очень нравятся нищие духом: они способствуют сну. Блаженны они, особенно если всегда воздают им должное.

   Так проходит день у добродетельного. Но когда наступает ночь, я остерегаюсь, конечно, призывать сон! Он не хочет, чтобы его призывали - его, господина всех добродетелей!

   Но я размышляю, что я сделал и о чем думал в течение дня. Пережевывая, спрашиваю я себя терпеливо, как корова: каковы же были твои десять преодолений?

   И каковы были те десять примирений, десять истин и десять смехов, которыми мое сердце радовало себя?

   При таком обсуждении и взвешивании сорока мыслей на меня сразу нападает сон, незваный, господин всех добродетелей.

   Сон колотит меня по глазам - и они тяжелеют. Сон касается уст моих, и они остаются отверстыми.

   Поистине, тихими шагами приходит он ко мне, лучший из воров, и похищает у меня мысли: глупый стою я тогда, как эта кафедра.

   Но недолго стою я так: затем я уже лежу. --

   Слушая эти речи мудреца, Заратустра смеялся в сердце своем: ибо свет низошел на него. И так говорил он в сердце своем:

   Глупцом кажется мне этот мудрец со своими сорока мыслями; но я верю, что хорошо ему спится.

   Счастлив уже и тот, кто живет вблизи этого мудреца! Такой сон заразителен; даже сквозь толстую стену заразителен он.

   Чары живут в самой его кафедре. И не напрасно сидели юноши перед проповедником добродетели.

   Его мудрость гласит: так бодрствовать, чтобы сон был спокойный. И поистине, если бы жизнь не имела смысла и я должен был бы выбрать бессмыслицу, то эта бессмыслица казалась бы мне наиболее достойной избрания.

   Теперь я понимаю ясно, чего некогда искали прежде всего, когда искали учителей добродетели. Хорошего сна искали себе и увенчанной маками добродетели!

   Для всех этих прославленных мудрецов кафедры мудрость была сном без сновидений: они не знали лучшего смысла жизни.

   И теперь еще встречаются люди, похожие на этого проповедника добродетели, не всегда, однако, такие же честные, но их время прошло. И не долго стоять им, как уже будут они лежать.

   Блаженны сонливые: ибо скоро станут они клевать носом. --

   Так говорил Заратустра.

  

О потусторонниках

  

   Однажды и Заратустра устремил мечту свою по ту сторону человека, подобно всем потусторонникам. Актом страдающего и измученного Бога показался тогда мне мир.

   Сном показался тогда мне мир и поэтическим творением Бога: разноцветным дымом пред очами божественного недовольника.

   Добро и зло, и радость и страдание, и я и ты - все показалось мне разноцветным дымом пред очами Творца. Отвратить взор свой от себя захотел Творец - и тогда создал он мир.

   Опьяняющей радостью служит для страдающего - отвратить взор от страдания своего и забыться. Опьяняющей радостью и самозабвением казался мне некогда мир.

   Этот мир, вечно несовершенный, отражение вечного противоречия и несовершенный образ - опьяняющая радость для его несовершенного Творца, - таким казался мне некогда мир.

   Итак, однажды устремил и я свою мечту по ту сторону человека, подобно всем потусторонникам. Правда ли, по ту сторону человека?

   Ах, братья мои, этот Бог, которого я создал, был человеческим творением и человеческим безумием, подобно всем богам!

   Человеком был он, и притом лишь бедной частью человека и моего Я: из моего собственного праха и пламени явился он мне, этот призрак! И поистине, не из потустороннего мира явился он мне!

   Что же случилось, братья мои? Я преодолел себя, страдающего, я отнес свой собственный прах на гору, более светлое пламя обрел я себе. И вот! Призрак удалился от меня!

   Теперь это было бы для меня страданием и мукой для выздоровевшего - верить в подобные призраки; теперь это было бы для меня страданием и унижением. Так говорю я потусторонникам.

   Страданием и бессилием созданы все потусторонние миры, и тем коротким безумием счастья, которое испытывает только страдающий больше всех.

   Усталость, желающая одним скачком, скачком смерти, достигнуть конца, бедная усталость неведения, не желающая больше хотеть: ею созданы все боги и потусторонние миры.

   Верьте мне, братья мои! Тело, отчаявшееся в теле, ощупывало пальцами обманутого духа последние стены.

   Верьте мне, братья мои! Тело, отчаявшееся в земле, слышало, как вещало чрево бытия.

   И тогда захотело оно пробиться головою сквозь последние стены, и не только головою, - и перейти в "другой мир".

   Но "другой мир" вполне сокрыт от человека, этот обесчеловеченный, бесчеловечный мир, составляющий небесное Ничто; и чрево бытия не вещает человеку иначе, как голосом человека.

   Поистине, трудно доказать всякое бытие и трудно заставить его вещать. Скажите мне, братья мои, разве самая дивная из всех вещей не доказана еще лучшим образом?

   Да, это Я и его противоречие и путаница говорит самым правдивым образом о своем бытии, это созидающее, хотящее и оценивающее Я, которое есть мера и ценность вещей.

   И это самое правдивое бытие - Я- говорит о теле и стремится к телу, даже когда оно творит и предается мечтам и бьется разбитыми крыльями.

   Все правдивее научается оно говорить, это Я; и чем больше оно научается, тем больше находит оно слов, чтобы хвалить тело и землю.

   Новой гордости научило меня мое Я, которой учу я людей: не прятать больше головы в песок небесных вещей, а гордо держать ее, земную голову, которая создает смысл земли!

   Новой воле учу я людей: идти той дорогой, которой слепо шел человек, и хвалить ее, и не уклоняться от нее больше в сторону, подобно больным и умирающим!

   Больными и умирающими были те, кто презирали тело и землю и изобрели небо и искупительные капли крови; но даже и эти сладкие и мрачные яды брали они у тела и земли!

   Своей нищеты хотели они избежать, а звезды были для них слишком далеки. Тогда вздыхали они: "О, если б существовали небесные пути, чтобы прокрасться в другое бытие и счастье!" - тогда изобрели они свою выдумку и кровавое пойло!

   Эти неблагодарные - они грезили, что отреклись от своего тела и от этой земли. Но кому же обязаны они судорогами и блаженством своего отречения? Своему телу и этой земле.

   Снисходителен Заратустра к больным. Поистине, он не сердится на их способы утешения и на их неблагодарность. Пусть будут они выздоравливающими и преодолевающими и пусть создадут себе высшее тело!

   Не сердится Заратустра и на выздоравливающего, когда он с нежностью взирает на свою мечту и в полночь крадется к могиле своего Бога; но болезнью и больным телом остаются для меня его слезы.

   Много больного народу встречалось всегда среди тех, кто предается грезам и одержим Богом; яростно ненавидят они познающего и ту самую младшую из добродетелей, которая зовется - правдивость.

   Они смотрят всегда назад, в темные времена: тогда поистине мечта и вера были другими вещами, неистовство разума было богоподобием, а сомнение грехом.

   Слишком хорошо знаю я этих богоподобных: они хотят, чтобы в них верили и чтобы сомнение было грехом. Слишком хорошо знаю я также, во что сами они верят больше всего.

   Поистине, не в потусторонние миры и искупительные капли крови, но в тело больше всего верят они, и на свое собственное тело смотрят они как на вещь в себе.

   Но болезненной вещью является оно для них - и они охотно вышли бы из кожи вон. Поэтому они прислушиваются к проповедникам смерти и сами проповедуют потусторонние миры.

   Лучше слушайтесь, братья мои, голоса здорового тела: это - более правдивый и чистый голос.

   Более правдиво и чище говорит здоровое тело, совершенное и прямоугольное; и оно говорит о смысле земли. --

   Так говорил Заратустра.

  

О презирающих тело

  

   К презирающим тело хочу я сказать мое слово. Не переучиваться и переучивать должны они меня, но только проститься со своим собственным телом - и таким образом стать немыми.

   "Я тело и душа" - так говорит ребенок. И почему не говорить, как дети?

   Но пробудившийся, знающий, говорит: я - тело, только тело, и ничто больше; а душа есть только слово для чего-то в теле.

   Тело - это большой разум, множество с одним сознанием, война и мир, стадо и пастырь.

   Орудием твоего тела является также твой маленький разум, брат мой; ты называешь "духом" это маленькое орудие, эту игрушку твоего большого разума.

   Я говоришь ты и гордишься этим словом. Но больше его - во что не хочешь ты верить - тело твое с его большим разумом: оно не говорит Я, но делает Я.

   Что чувствует чувство и что познает ум - никогда не имеет в себе своей цели. Но чувство и ум хотели бы убедить тебя, что они цель всех вещей: так тщеславны они.

   Орудием и игрушкой являются чувство и ум: за ними лежит еще Само. Само ищет также глазами чувств, оно прислушивается также ушами духа.

   Само всегда прислушивается и ищет: оно сравнивает, подчиняет, завоевывает, разрушает. Оно господствует и является даже господином над Я.

   За твоими мыслями и чувствами, брат мой, стоит более могущественный повелитель, неведомый мудрец, - он называется Само. В твоем теле он живет; он и есть твое тело.

   Больше разума в твоем теле, чем в твоей высшей мудрости. И кто знает, к чему нужна твоему телу твоя высшая мудрость?

   Твое Само смеется над твоим Я и его гордыми скачками. "Что мне эти скачки и полеты мысли? - говорит оно себе. - Окольный путь к моей цели. Я служу помочами для Я и суфлером его понятий".

   Само говорит к Я: "Здесь ощущай боль!" И вот оно страдает и думает о том, как бы больше не страдать, - и для этого именно должно оно думать.

   Само говорит к Я: "Здесь чувствуй радость!" И вот оно радуется и думает о том, как бы почаще радоваться, - и для этого именно должно оно думать.

   К презирающим тело хочу я сказать слово. То, что презирают они, не оставляют они без призора. Что же создало призор и презрение и ценность и волю?

   Созидающее Само создало себе призор и презрение, оно создало себе радость и горе. Созидающее тело создало себе дух как длань своей воли.

   Даже в своем безумии и презрении вы, презирающие тело, вы служите своему Само. Я говорю вам: ваше Само хочет умереть и отворачивается от жизни.

   Оно уже не в силах делать то, чего оно хочет больше всего, - созидать дальше себя. Этого хочет оно больше всего, в этом вся страстность его.

   Но теперь это для него слишком поздно - и вот ваше Само хочет погибнуть, вы, презирающие тело.

   Ваше Само хочет погибнуть, и потому вы стали презирающими тело! Ибо вы уже больше не в силах созидать дальше себя.

   И потому вы негодуете на жизнь и землю. Бессознательная зависть светится в косом взгляде вашего презрения.

   Я не следую вашим путем, вы, презирающие тело! Для меня вы не мост, ведущий к сверхчеловеку! --

   Так говорил Заратустра.

  

О радостях и страстях

  

   Брат мой, если есть у тебя добродетель и она твоя добродетель, то ты не владеешь ею сообща с другими.

   Конечно, ты хочешь называть ее по имени и ласкать ее: ты хочешь подергать ее за ушко и позабавиться с нею.

   И смотри! Теперь ты обладаешь ее именем сообща с народом, и сам ты с твоей добродетелью стал народом и стадом!

   Лучше было бы тебе сказать: "нет слова, нет названия тому, что составляет муку и сладость моей души, а также голод утробы моей".

   Пусть твоя добродетель будет слишком высока, чтобы доверить ее имени: и если ты должен говорить о ней, то не стыдись говорить, лепеча.

   Говори, лепеча: "Это мое добро, каким я люблю его, каким оно всецело мне нравится, и лишь таким я хочу его.

   Не потому я хочу его, чтобы было оно божественным законом, и не потому я хочу его, чтобы было оно человеческим установлением и человеческой нуждой: да не служит оно мне указателем на небо или в рай.

   Только земную добродетель люблю я: в ней мало мудрости и всего меньше разума всех людей.

   Но эта птица свила у меня гнездо себе, поэтому я люблю и прижимаю ее к сердцу - теперь на золотых яйцах она сидит у меня".

   Так должен ты лепетать и хвалить свою добродетель.

   Некогда были у тебя страсти, и ты называл их злыми. А теперь у тебя только твои добродетели: они выросли из твоих страстей.

   Ты положил свою высшую цель в эти страсти: и вот они стали твоей добродетелью и твоей радостью.

   И если б ты был из рода вспыльчивых, или из рода сластолюбцев, или изуверов, или людей мстительных:

   Все-таки в конце концов твои страсти обратились бы в добродетели и все твои демоны - в ангелов.

   Некогда были дикие псы в погребах твоих, но в конце концов обратились они в птиц и прелестных певуний.

   Из своих ядов сварил ты себе бальзам свой; ты доил корову - скорбь свою, - теперь ты пьешь сладкое молоко ее вымени.

   И отныне ничего злого не вырастает из тебя, кроме зла, которое вырастает из борьбы твоих добродетелей.

   Брат мой, если ты счастлив, то у тебя одна добродетель, и не более: тогда легче проходишь ты по мосту.

   Почтенно иметь много добродетелей, но это тяжелая участь, и многие шли в пустыню и убивали себя, ибо они уставали быть битвой и полем битвы добродетелей.

   Брат мой, зло ли война и битвы? Однако это зло необходимо, необходимы и зависть, и недоверие, и клевета между твоими добродетелями.

   Посмотри, как каждая из твоих добродетелей жаждет высшего: она хочет всего твоего духа, чтобы был он ее глашатаем, она хочет всей твоей силы в гневе, ненависти и любви.

   Ревнива каждая добродетель в отношении другой, а ревность - ужасная вещь. Даже добродетели могут погибнуть из-за ревности.

   Кого окружает пламя ревности, тот обращает наконец, подобно скорпиону, отравленное жало на самого себя.

   Ах, брат мой, разве ты никогда еще не видел, как добродетель клевещет на себя и жалит самое себя?

   Человек есть нечто, что должно превзойти; и оттого должен ты любить свои добродетели - ибо от них ты погибнешь.

   Так говорил Заратустра.

  

О бледном преступнике

  

   Вы не хотите убивать, вы, судьи и жертвоприносители, пока животное не наклонит головы? Взгляните, бледный преступник склонил голову, из его глаз говорит великое презрение.

   "Мое Я есть нечто, что должно превзойти: мое Я служит для меня великим презрением к человеку" - так говорят глаза его.

   То, что он сам осудил себя, было его высшим мгновением; не допускайте, чтобы тот, кто возвысился, опять опустился в свою пропасть!

   Нет спасения для того, кто так страдает от себя самого, - кроме быстрой смерти.

   Ваше убийство, судьи, должно быть жалостью, а не мщением. И, убивая, блюдите, чтобы сами вы оправдывали жизнь!

   Недостаточно примириться с тем, кого вы убиваете. Ваша печаль да будет любовью к сверхчеловеку: так оправдаете вы свою все еще жизнь!

   "Враг" должны вы говорить, а не "злодей"; "больной" должны вы говорить, а не "негодяй"; "сумасшедший" должны вы говорить, а не "грешник".

   И ты, красный судья, если бы ты громко сказал все, что ты совершил уже в мыслях, каждый закричал бы: "Прочь эту скверну и этого ядовитого червя!"

   Но одно - мысль, другое - дело, третье - образ дела. Между ними не вращается колесо причинности.

   Образ сделал этого бледного человека бледным. На высоте своего дела был он, когда он совершал его; но он не вынес его образа, когда оно совершилось.

   Всегда смотрел он на себя как на свершителя одного свершения. Безумием называю я это: исключение обернулось ему сущностью его.

   Черта околдовывает курицу; чертовщина, которой он отдался, околдовывает его бедный разум - безумием после дела называю я это.

   Слушайте вы, судьи! Другое безумие существует еще - это безумие перед делом. Ах, вы вползли недостаточно глубоко в эту душу!

   Так говорит красный судья: "но ради чего убил этот преступник? Он хотел ограбить".

   Но я говорю вам: душа его хотела крови, а не грабежа - он жаждал счастья ножа!

   Но его бедный разум не понял этого безумия и убедил его. "Что толку в крови! - говорил он. - Не хочешь ли ты по крайней мере совершить при этом грабеж? Отмстить?"

   И он послушался своего бедного разума: как свинец, легла на него его речь - и вот, убивая, он ограбил. Он не хотел стыдиться своего безумия.

   И теперь опять свинец его вины лежит на нем, и опять его бедный разум стал таким затекшим, таким расслабленным, таким тяжелым.

   Если бы только он мог тряхнуть головою, его бремя скатилось бы вниз; но кто тряхнет эту голову?

   Что такое этот человек? Куча болезней, через дух проникающих в мир: там ищут они своей добычи.

   Что такое этот человек? Клубок диких змей, которые редко вместе бывают спокойны, - и вот они расползаются и ищут добычи в мире.

   Взгляните на это бедное тело! Что оно выстрадало и чего страстно желало, вот что пыталась объяснить себе эта бедная душа - она объясняла это как радость убийства и алчность к счастью ножа.

   Кто теперь становится больным, на того нападает зло, которое теперь считается злом: страдание хочет он причинять тем самым, что ему причиняет страдание. Но были другие времена и другое зло и добро.

   Некогда были злом сомнение и воля к самому себе. Тогда становился больной еретиком и колдуном: как еретик и колдун, страдал он и хотел заставить страдать других.

   Но это не вмещается в ваши уши: это вредит вашим добрым, говорите вы мне. Но что мне за дело до ваших добрых!

   Многое в ваших добрых вызывает во мне отвращение, и поистине не их зло. Я хотел бы, чтобы безумие охватило их, от которого они бы погибли, как этот бледный преступник!

   Поистине, я хотел бы, чтобы их безумие называлось истиной, или верностью, или справедливостью; но у них есть своя добродетель, чтобы долго жить в жалком довольстве собою.

   Я - перила моста на стремительном потоке: держись за меня, кто может за меня держаться. Но вашим костылем не служу я.

   Так говорил Заратустра.

  

О чтении и письме

  

   Из всего написанного люблю я только то, что пишется своей кровью. Пиши кровью - и ты узнаешь, что кровь есть дух.

   Не легко понять чужую кровь: я ненавижу читающих бездельников.

   Кто знает читателя, тот ничего не делает для читателя. Еще одно столетие читателей - и дух сам будет смердеть.

   То, что каждый имеет право учиться читать, портит надолго не только писание, но и мысль.

   Некогда дух был Богом, потом стал человеком, а ныне становится он даже чернью.

   Кто пишет кровью и притчами, тот хочет, чтобы его не читали, а заучивали наизусть.

   В горах кратчайший путь - с вершины на вершину; но для этого надо иметь длинные ноги. Притчи должны быть вершинами: и те, к кому говорят они, - большими и рослыми.

   Воздух разреженный и чистый, опасность близкая и дух, полный радостной злобы, - все это хорошо идет одно к другому.

   Я хочу, чтобы вокруг меня были кобольды, ибо мужествен я. Мужество гонит призраки, само создает себе кобольдов - мужество хочет смеяться.

   Я не чувствую больше вместе с вами: эта туча, что я вижу под собой, эта чернота и тяжесть, над которыми я смеюсь, - такова ваша грозовая туча.

   Вы смотрите вверх, когда вы стремитесь подняться. А я смотрю вниз, ибо я поднялся.

   Кто из вас может одновременно смеяться и быть высоко?

   Кто поднимается на высочайшие горы, тот смеется над всякой трагедией сцены и жизни.

   Беззаботными, насмешливыми, сильными - такими хочет нас мудрость: она - женщина и любит всегда только воина.

   Вы говорите мне: "жизнь тяжело нести". Но к чему была бы вам ваша гордость поутру и ваша покорность вечером?

   Жизнь тяжело нести; но не притворяйтесь же такими нежными! Мы все прекрасные вьючные ослы и ослицы.

   Что у нас общего с розовой почкой, которая дрожит, ибо капля росы лежит у нее на теле?

   Правда, мы любим жизнь, но не потому, что к жизни, а потому, что к любви мы привыкли.

   В любви всегда есть немного безумия. Но и в безумии всегда есть немного разума.

   И даже мне, расположенному к жизни, кажется, что мотыльки и мыльные пузыри и те, кто похож на них среди людей, больше всех знают о счастье.

   Зреть, как порхают они, эти легкие вздорные ломкие бойкие душеньки - вот что пьянит Заратустру до песен и слез.

   Я бы поверил только в такого Бога, который умел бы танцевать.

   И когда я увидел своего демона, я нашел его серьезным, веским, глубоким и торжественным: это был дух тяжести, благодаря ему все вещи падают на землю.

   Убивают не гневом, а смехом. Вставайте, помогите нам убить дух тяжести!

   Я научился ходить; с тех пор я позволяю себе бегать. Я научился летать; с тех пор я не жду толчка, чтобы сдвинуться с места.

   Теперь я легок, теперь я летаю, теперь я вижу себя под собой, теперь Бог танцует во мне.

   Так говорил Заратустра.

  

О дереве на горе

  

   Заратустра заметил, что один юноша избегает его. И вот однажды вечером, когда шел он один по горам, окружавшим город, названный "Пестрая корова", он встретил этого юношу сидевшим на земле, у дерева, и смотревшим усталым взором в долину. Заратустра дотронулся до дерева, у которого сидел юноша, и говорил так:

   "Если б я захотел потрясти это дерево своими руками, я бы не смог этого сделать.

   Но ветер, невидимый нами, терзает и гнет его, куда он хочет. Невидимые руки еще больше гнут и терзают нас".

   Тогда юноша встал в смущении и сказал: "Я слышу Заратустру, я только что думал о нем". Заратустра отвечал:

   "Чего же ты пугаешься? С человеком происходит то же, что и с деревом.

   Чем больше стремится он вверх, к свету, тем глубже впиваются корни его в землю, вниз, в мрак и глубину, - ко злу".

   "Да, ко злу! - воскликнул юноша. - Как же возможно, что ты открыл мою душу?"

   Заратустра засмеялся и сказал: "Есть души, которых никогда не откроют, разве что сперва выдумают их".

   "Да, ко злу! - воскликнул юноша еще раз.

   Ты сказал истину, Заратустра. Я не верю больше в себя самого, с тех пор как стремлюсь я вверх, и никто уже не верит в меня, - но как же случилось это?

   Я меняюсь слишком быстро: мое сегодня опровергает мое вчера. Я часто перепрыгиваю ступени, когда поднимаюсь, - этого не прощает мне ни одна ступень.

   Когда я наверху, я нахожу себя всегда одиноким. Никто не говорит со мною, холод одиночества заставляет меня дрожать. Чего же хочу я на высоте?

   Мое презрение и моя тоска растут одновременно; чем выше поднимаюсь я, тем больше презираю я того, кто поднимается. Чего же хочет он на высоте?

   Как стыжусь я своего восхождения и спотыкания! Как потешаюсь я над своим порывистым дыханием! Как ненавижу я летающего! Как устал я на высоте!"

   Тут юноша умолк. А Заратустра посмотрел на дерево, у которого они стояли, и говорил так:

   "Это дерево стоит одиноко здесь, на горе, оно выросло высоко над человеком и животным.

   И если бы оно захотело говорить, не нашлось бы никого, кто бы мог понять его: так высоко выросло оно.

   Теперь ждет оно и ждет, - чего же ждет оно? Оно находится слишком близко к облакам: оно ждет, вероятно, первой молнии?"

   Когда Заратустра сказал это, юноша воскликнул в сильном волнении: "Да, Заратустра, ты говоришь истину. Своей гибели желал я, стремясь в высоту, и ты та молния, которой я ждал! Взгляни, что я такое, с тех пор как ты явился к нам? Зависть к тебе разрушила меня!" - Так говорил юноша и горько плакал. А Заратустра обнял его и увел с собою.

   И когда они вместе прошли немного, Заратустра начал так говорить;

   - Разрывается сердце мое. Больше, чем твои слова, твой взор говорит мне об опасности, которой ты подвергаешься.

   Ты еще не свободен, ты ищешь еще свободы. Бодрствующим сделало тебя твое искание и лишило тебя сна.

   В свободную высь стремишься ты, звезд жаждет твоя душа. Но твои дурные инстинкты также жаждут свободы.

   Твои дикие псы хотят на свободу; они лают от радости в своем погребе, пока твой дух стремится отворить все темницы.

   По-моему, ты еще заключенный в тюрьме, мечтающий о свободе; ах, мудрой становится душа у таких заключенных, но также лукавой и дурной.

   Очиститься должен еще освободившийся дух. В нем еще много от тюрьмы и от затхлости: чистым должен еще стать его взор.

   Да, я знаю твою опасность. Но моей любовью и надеждой заклинаю я тебя: не бросай своей любви и надежды!

   Ты еще чувствуешь себя благородным, и благородным чувствуют тебя также и другие, кто не любит тебя и посылает вослед тебе злые взгляды. Знай, что у всех поперек дороги стоит благородный.

   Даже для добрых стоит благородный поперек дороги; и даже когда они называют его добрым, этим хотят они устранить его с дороги.

   Новое хочет создать благородный, новую добродетель. Старого хочет добрый и чтобы старое сохранилось.

   Но не в том опасность для благородного, что он станет добрым, а в том, что он станет наглым, будет насмешником и разрушителем.

   Ax, я знал благородных, потерявших свою высшую надежду. И теперь клеветали они на все высшие надежды.

   Теперь жили они, наглые, среди мимолетных удовольствий, и едва ли цели их простирались дальше дня.

   "Дух - тоже сладострастие" - так говорили они. Тогда разбились крылья у духа их: теперь ползает он всюду и грязнит все, что гложет.

   Некогда мечтали они стать героями - теперь они сластолюбцы. Печаль и страх для них герой.

   Но моей любовью и надеждой заклинаю я тебя: не отметай героя в своей душе! Храни свято свою высшую надежду! --

   Так говорил Заратустра.

  

О проповедниках смерти

  

   Есть проповедники смерти; и земля полна теми, кому нужно проповедовать отвращение к жизни.

   Земля полна лишними, жизнь испорчена чрезмерным множеством людей. О, если б можно было "вечной жизнью" сманить их из этой жизни!

   "Желтые" или "черные" - так называют проповедников смерти. Но я хочу показать их вам еще и в других красках.

   Вот они ужасные, что носят в себе хищного зверя и не имеют другого выбора, кроме как вожделение или самоумерщвление. Но и вожделение их - тоже самоумерщвление.

   Они еще не стали людьми, эти ужасные; пусть же проповедуют они отвращение к жизни и сами уходят!

   Вот - чахоточные душою: едва родились они, как уже начинают умирать и жаждут учений усталости и отречения.

   Они охотно желали бы быть мертвыми, и мы должны одобрить их волю! Будем же остерегаться, чтобы не воскресить этих мертвых и не повредить эти живые гробы!

   Повстречается ли им больной, или старик, или труп, и тотчас говорят они: "жизнь опровергнута!"

   Но только они опровергнуты и их глаза, видящие только одно лицо в существовании.

   Погруженные в глубокое уныние и алчные до маленьких случайностей, приносящих смерть, - так ждут они, стиснув зубы.

   Или же: они хватаются за сласти и смеются при этом своему ребячеству; они висят на жизни, как на соломинке, и смеются, что они еще висят на соломинке.

   Их мудрость гласит: "Глупец тот, кто остается жить, и мы настолько же глупы. Это и есть самое глупое в жизни!" --

   "Жизнь есть только страдание" - так говорят другие и не лгут; так постарайтесь же, чтобы перестать вам существовать! Так постарайтесь же, чтобы кончилась жизнь, которая есть только страдание!

   И да гласит правило вашей добродетели: "ты должен убить самого себя! Ты должен сам себя украсть у себя!" --

   "Сладострастие есть грех - так говорят проповедующие смерть, - дайте нам идти стороною и не рожать детей!"

   "Трудно рожать, - говорят другие, - к чему еще рожать? Рождаются лишь несчастные!" И они также проповедники смерти.

   "Нам нужна жалость, - так говорят третьи. - Возьмите, что есть у меня! Возьмите меня самого! Тем меньше я буду связан с жизнью!"

   Если б они были совсем сострадательные, они отбили бы у своих ближних охоту к жизни. Быть злым - было бы их истинной добротою.

   Но они хотят освободиться от жизни; что им за дело, что они еще крепче связывают других своими цепями и даяниями!

   И даже вы, для которых жизнь есть суровый труд и беспокойство, - разве вы не очень утомлены жизнью? Разве вы еще не созрели для проповеди смерти?

   Все вы, для которых дорог суровый труд и все быстрое, новое, неизвестное, - вы чувствуете себя дурно; ваша деятельность есть бегство и желание забыть самих себя.

   Если бы вы больше верили в жизнь, вы бы меньше отдавались мгновению. Но чтобы ждать, в вас нет достаточно содержания, - и даже чтобы лениться!

   Всюду раздается голос тех, кто проповедует смерть; и земля полна теми, кому нужно проповедовать смерть.

   Или "вечную жизнь" - мне все равно, - если только они не замедлят отправиться туда!

   Так говорил Заратустра.

  

О войне и воинах

  

   Мы не хотим пощады от наших лучших врагов, а также от тех, кого мы любим до глубины души. Позвольте же мне сказать вам правду!

   Братья мои по войне! Я люблю вас до глубины души; теперь и прежде я был вашим равным. И я также ваш лучший враг. Позвольте же мне сказать вам правду!

   Я знаю о ненависти и зависти вашего сердца. Вы недостаточно велики, чтобы не знать ненависти и зависти. Так будьте же настолько велики, чтобы не стыдиться себя самих!

   И если вы не можете быть подвижниками познания, то будьте по крайней мере его ратниками. Они спутники и предвестники этого подвижничества.

   Я вижу множество солдат: как хотел бы я видеть много воинов! "Мундиром" называется то, что они носят; да не будет мундиром то, что скрывают они под ним!

   Будьте такими, чей взор всегда ищет врага - своего врага. И у некоторых из вас сквозит ненависть с первого взгляда.

   Своего врага ищите вы, свою войну ведите вы, войну за свои мысли! И если ваша мысль не устоит, все-таки ваша честность должна и над этим праздновать победу!

   Любите мир как средство к новым войнам. И притом короткий мир - больше, чем долгий.

   Я призываю вас не к работе, а к борьбе. Я призываю вас не к миру, а к победе. Да будет труд ваш борьбой и мир ваш победою!

   Можно молчать и сидеть смирно, только когда есть стрелы и лук; иначе болтают и бранятся. Да будет ваш мир победою!

   Вы говорите, что благая цель освящает даже войну? Я же говорю вам, что благо войны освящает всякую цель.

   Война и мужество совершили больше великих дел, чем любовь к ближнему. Не ваша жалость, а ваша храбрость спасала доселе несчастных.

   Что хорошо? спрашиваете вы. Хорошо быть храбрым. Предоставьте маленьким девочкам говорить: "быть добрым - вот что мило и в то же время трогательно".

   Вас называют бессердечными - но ваше сердце неподдельно, и я люблю стыдливость вашей сердечности. Вы стыдитесь прилива ваших чувств, а другие стыдятся их отлива.

   Вы безобразны? Ну, что ж, братья мои! Окутайте себя возвышенным, этой мантией безобразного!

   И когда ваша душа становится большой, она становится высокомерной; и в вашей возвышенности есть злоба. Я знаю вас.

   В злобе встречается высокомерный со слабым. Но они не понимают друг друга. Я знаю вас.

   Враги у вас должны быть только такие, которых бы вы ненавидели, а не такие, чтобы их презирать. Надо, чтобы вы гордились своим врагом: тогда успехи вашего врага будут и вашими успехами.

   Восстание - это доблесть раба. Вашей доблестью да будет повиновение! Само приказание ваше да будет повиновением!

   Для хорошего воина "ты должен" звучит приятнее, чем "я хочу". И все, что вы любите, вы должны сперва приказать себе.

   Ваша любовь к жизни да будет любовью к вашей высшей надежде - а этой высшей надеждой пусть будет высшая мысль о жизни!

   Но ваша высшая мысль должна быть вам приказана мною - и она гласит: человек есть нечто, что должно превзойти.

   Итак, живите своей жизнью повиновения и войны! Что пользы в долгой жизни! Какой воин хочет, чтобы щадили его!

   Я не щажу вас, я люблю вас всем сердцем, братья по войне! --

   Так говорил Заратустра.

  

О новом кумире

  

   Кое-где существуют еще народы и стада, но не у нас, братья мои; у нас есть государства.

   Государство? Что это такое? Итак, слушайте меня, ибо теперь я скажу вам свое слово о смерти народов.

   Государством называется самое холодное из всех холодных чудовищ. Холодно лжет оно; и эта ложь ползет из уст его: "Я, государство, есмь народ".

   Это - ложь! Созидателями были те, кто создали народы и дали им веру и любовь; так служили они жизни.

   Разрушители - это те, кто ставит ловушки для многих и называет их государством: они навесили им меч и навязали им сотни желаний.

   Где еще существует народ, не понимает он государства и ненавидит его, как дурной глаз и нарушение обычаев и прав.

   Это знамение даю я вам: каждый народ говорит на своем языке о добре и зле - этого языка не понимает сосед. Свой язык обрел он себе в обычаях и правах.

   Но государство лжет на всех языках о добре и зле: и что оно говорит, оно лжет - и что есть у него, оно украло.

   Все в нем поддельно: крадеными зубами кусает оно, зубастое. Поддельна даже утроба его.

   Смешение языков в добре и зле: это знамение даю я вам как знамение государства. Поистине, волю к смерти означает это знамение! Поистине, оно подмигивает проповедникам смерти!

   Рождается слишком много людей: для лишних изобретено государство!

   Смотрите, как оно их привлекает к себе, это многое множество! Как оно их душит, жует и пережевывает!

   "На земле нет ничего больше меня: я упорядочивающий перст Божий" - так рычит чудовище. И не только длинноухие и близорукие опускаются на колени!

   Ах, даже вам, великие души, нашептывает оно свою мрачную ложь! Ах, оно угадывает богатые сердца, охотно себя расточающие!

   Да, даже вас угадывает оно, вы, победители старого Бога! Вы устали в борьбе, и теперь ваша усталость служит новому кумиру!

   Героев и честных людей хотел бы он уставить вокруг себя, новый кумир! Оно любит греться в солнечном сиянии чистой совести, - холодное чудовище!

   Все готов дать вам, если вы поклонитесь ему, новый кумир: так покупает он себе блеск вашей добродетели и взор ваших гордых очей.

   Приманить хочет он вас, вы, многое множество! И вот изобретена была адская штука, конь смерти, бряцающий сбруей божеских почестей!

   Да, изобретена была смерть для многих, но она прославляет самое себя как жизнь: поистине, сердечная услуга всем проповедникам смерти!

   Государством зову я, где все вместе пьют яд, хорошие и дурные; государством, где все теряют самих себя, хорошие и дурные; государством, где медленное самоубийство всех - называется - "жизнь".

   Посмотрите же на этих лишних людей! Они крадут произведения изобретателей и сокровища мудрецов: культурой называют они свою кражу - и все обращается у них в болезнь и беду!

   Посмотрите же на этих лишних людей! Они всегда больны, они выблевывают свою желчь и называют это газетой. Они проглатывают друг друга и никогда не могут переварить себя.

   Посмотрите же на этих лишних людей! Богатства приобретают они и делаются от этого беднее. Власти хотят они, и прежде всего рычага власти, много денег, - эти немощные!

   Посмотрите, как лезут они, эти проворные обезьяны! Они лезут друг на друга и потому срываются в грязь и в пропасть.

   Все они хотят достичь трона: безумие их в том - будто счастье восседало бы на троне! Часто грязь восседает на троне - а часто и трон на грязи.

   По-моему, все они безумцы, карабкающиеся обезьяны и находящиеся в бреду. По-моему, дурным запахом несет от их кумира, холодного чудовища; по-моему, дурным запахом несет от всех этих служителей кумира.

   Братья мои, разве хотите вы задохнуться в чаду их пастей и вожделений! Скорее разбейте окна и прыгайте вон!

   Избегайте же дурного запаха! Сторонитесь идолопоклонства лишних людей!

   Избегайте же дурного запаха! Сторонитесь дыма этих человеческих жертв!

   Свободною стоит для великих душ и теперь еще земля. Свободных много еще мест для одиноких и для тех, кто одиночествует вдвоем, где веет благоухание тихих морей.

   Еще свободной стоит для великих душ свободная жизнь. Поистине, кто обладает малым, тот будет тем меньше обладаем: хвала малой бедности!

   Там, где кончается государство, и начинается человек, не являющийся лишним: там начинается песнь необходимых, мелодия, единожды существующая и невозвратная.

   Туда, где кончается государство, - туда смотрите, братья мои! Разве вы не видите радугу и мосты, ведущие к сверхчеловеку? --

   Так говорил Заратустра.

  

О базарных мухах

  

   Беги, мой друг, в свое уединение! Я вижу, ты оглушен шумом великих людей и исколот жалами маленьких.

   С достоинством умеют лес и скалы хранить молчание вместе с тобою. Опять уподобься твоему любимому дереву с раскинутыми ветвями: тихо, прислушиваясь, склонилось оно над морем.

   Где кончается уединение, там начинается базар; и где начинается базар, начинается и шум великих комедиантов, и жужжанье ядовитых мух.

   В мире самые лучшие вещи ничего еще не стоят, если никто не представляет их; великими людьми называет народ этих представителей.

   Плохо понимает народ великое, т. е. творящее. Но любит он всех представителей и актеров великого.

   Вокруг изобретателей новых ценностей вращается мир - незримо вращается он. Но вокруг комедиантов вращается народ и слава - таков порядок мира.

   У комедианта есть дух, но мало совести духа. Всегда верит он в то, чем он заставляет верить сильнее всего, - верить в себя самого!

   Завтра у него новая вера, а послезавтра - еще более новая. Чувства его быстры, как народ, и настроения переменчивы.

   Опрокинуть - называется у него: доказать. Сделать сумасшедшим - называется у него: убедить. А кровь для него лучшее из всех оснований.

   Истину, проскальзывающую только в тонкие уши, называет он ложью и ничем. Поистине, он верит только в таких богов, которые производят в мире много шума!

   Базар полон праздничными скоморохами - и народ хвалится своими великими людьми! Для него они - господа минуты.

   Но минута настойчиво торопит их: оттого и они торопят тебя. И от тебя хотят они услышать Да или Нет. Горе, ты хочешь сесть между двух стульев?

   Не завидуй этим безусловным, настойчиво торопящим, ты, любитель истины! Никогда еще истина не повисала на руке безусловного.

   От этих стремительных удались в безопасность: лишь на базаре нападают с вопросом: да или нет?

   Медленно течет жизнь всех глубоких родников: долго должны они ждать, прежде чем узнают, что упало в их глубину.

   В сторону от базара и славы уходит все великое: в стороне от базара и славы жили издавна изобретатели новых ценностей.

   Беги, мой друг, в свое уединение: я вижу тебя искусанным ядовитыми мухами. Беги туда, где веет суровый, свежий воздух!

   Беги в свое уединение! Ты жил слишком близко к маленьким, жалким людям. Беги от их невидимого мщения! В отношении тебя они только мщение.

   Не поднимай руки против них! Они - бесчисленны, и не твое назначение быть махалкой от мух.

   Бесчисленны эти маленькие, жалкие люди; и не одному уже гордому зданию дождевые капли и плевелы послужили к гибели.

   Ты не камень, но ты стал уже впалым от множества капель. Ты будешь еще изломан и растрескаешься от множества капель.

   Усталым вижу я тебя от ядовитых мух, исцарапанным в кровь вижу я тебя в сотнях мест; и твоя гордость не хочет даже возмущаться.

   Крови твоей хотели бы они при всей невинности, крови жаждут их бескровные души - и потому они кусают со всей невинностью.

   Но ты глубокий, ты страдаешь слишком глубоко даже от малых ран; и прежде чем ты излечивался, такой же ядовитый червь уже полз по твоей руке.

   Ты кажешься мне слишком гордым, чтобы убивать этих лакомок. Но берегись, чтобы не стало твоим назначением выносить их ядовитое насилие!

   Они жужжат вокруг тебя со своей похвалой: навязчивость - их похвала. Они хотят близости твоей кожи и твоей крови.

   Они льстят тебе, как богу или дьяволу; они визжат перед тобою, как перед богом или дьяволом. Ну что ж! Они - льстецы и визгуны, и ничего более.

   Также бывают они часто любезны с тобою. Но это всегда было хитростью трусливых. Да, трусы хитры!

   Они много думают о тебе своей узкой душою - подозрительным кажешься ты им всегда! Все, о чем много думают, становится подозрительным.

   Они наказывают тебя за все твои добродетели. Они вполне прощают тебе только - твои ошибки.

   Потому что ты кроток и справедлив, ты говоришь: "Невиновны они в своем маленьком существовании". Но их узкая душа думает: "Виновно всякое великое существование".

   Даже когда ты снисходителен к ним, они все-таки чувствуют, что ты презираешь их; и они возвращают тебе твое благодеяние скрытыми злодеяниями.

   Твоя гордость без слов всегда противоречит их вкусу; они громко радуются, когда ты бываешь достаточно скромен, чтобы быть тщеславным.

   То, что мы узнаем в человеке, воспламеняем мы в нем. Остерегайся же маленьких людей!

   Перед тобою чувствуют они себя маленькими, и их низость тлеет и разгорается против тебя в невидимое мщение.

   Разве ты не замечал, как часто умолкали они, когда ты подходил к ним, и как сила их покидала их, как дым покидает угасающий огонь?

   Да, мой друг, укором совести являешься ты для своих ближних: ибо они недостойны тебя. И они ненавидят тебя и охотно сосали бы твою кровь.

   Твои ближние будут всегда ядовитыми мухами; то, что есть в тебе великого, - должно делать их еще более ядовитыми и еще более похожими на мух.

   Беги, мой друг, в свое уединение, туда, где веет суровый, свежий воздух! Не твое назначение быть махалкой от мух. --

   Так говорил Заратустра.

  

О целомудрии

  

   люблю лес. В городах трудно жить: там слишком много похотливых людей.

   Не лучше ли попасть в руки убийцы, чем в мечты похотливой женщины?

   И посмотрите на этих мужчин: их глаза говорят - они не знают ничего лучшего на земле, как лежать с женщиной.

   Грязь на дне их души; и горе, если у грязи их есть еще дух!

   О, если бы вы совершенны были, по крайней мере как звери! Но зверям принадлежит невинность.

   Разве я советую вам убивать свои чувства? Я советую вам невинность чувств.

   Разве целомудрие я советую вам? У иных целомудрие есть добродетель, но у многих почти что порок.

   Они, быть может, воздерживаются - но сука-чувственность проглядывает с завистью во всем, что они делают.

   Даже до высот их добродетели и вплоть до сурового духа их следует за ними это животное и его смута.

   И как ловко умеет сука-чувственность молить о куске духа, когда ей отказывают в куске тела!

   Вы любите трагедии и все, что раздирает сердце? Но я отношусь недоверчиво к вашей суке.

   У вас слишком жестокие глаза, и вы похотливо смотрите на страдающих. Не переоделось ли только ваше сладострастие и теперь называется состраданием!

   И это знамение даю я вам: многие желавшие изгнать своего дьявола сами вошли при этом в свиней.

   Кому тягостно целомудрие, тому надо его отсоветовать: чтобы не сделалось оно путем в преисподнюю, т. е. грязью и похотью души.

   Разве я говорю о грязных вещах? По-моему, это не есть еще худшее.

   Познающий не любит погружаться в воду истины не тогда, когда она грязна, но когда она мелкая.

   Поистине, есть целомудренные до глубины души: они более кротки сердцем, они смеются охотнее и больше, чем вы.

   Они смеются также и над целомудрием и спрашивают: "Что такое целомудрие?

   Целомудрие не есть ли безумие? Но это безумие пришло к нам, а не мы к нему.

   Мы предложили этому гостю приют и сердце: теперь он живет у нас - пусть остается, сколько хочет!"

   Так говорил Заратустра.

  

О друге

    

   "Всегда быть одному слишком много для меня" - так думает отшельник. "Всегда один и один - это дает со временем двух".

   Я и меня всегда слишком усердствуют в разговоре; как вынести это, если бы не было друга?

   Всегда для отшельника друг является третьим: третий - это пробка, мешающая разговору двух опуститься в бездонную глубь.

   Ах, существует слишком много бездонных глубин для всех отшельников! Поэтому так страстно жаждут они друга и высоты его.

   Наша вера в других выдает, где мы охотно хотели бы верить в самих себя. Наша тоска по другу является нашим предателем.

   И часто с помощью любви хотят лишь перескочить через зависть. Часто нападают и создают себе врагов, чтобы скрыть, что и на тебя могут напасть.

   "Будь хотя бы моим врагом!" - так говорит истинное почитание, которое не осмеливается просить о дружбе.

   Если ты хочешь иметь друга, ты должен вести войну за него; а чтобы вести войну, надо уметь быть врагом.

   Ты должен в своем друге уважать еще врага. Разве ты можешь близко подойти к своему другу и не перейти к нему?

   В своем друге ты должен иметь своего лучшего врага. Ты должен быть к нему ближе всего сердцем, когда ты противишься ему.

   Ты не хочешь перед другом своим носить одежды? Для твоего друга должно быть честью, что ты даешь ему себя, каков ты есть? Но он за это посылает тебя к черту!

   Кто не скрывает себя, возмущает этим других: так много имеете вы оснований бояться наготы! Да, если бы вы были богами, вы могли бы стыдиться своих одежд!

   Ты не можешь для своего друга достаточно хорошо нарядиться: ибо ты должен быть для него стрелою и тоскою по сверхчеловеку.

   Видел ли ты своего друга спящим, чтобы знать, как он выглядит? Что такое лицо твоего друга? Оно - твое собственное лицо на грубом, несовершенном зеркале.

   Видел ли ты своего друга спящим? Испугался ли ты, что так выглядит твой друг? О мой друг, человек есть нечто, что должно превзойти.

   Мастером в угадывании и молчании должен быть друг: не всего следует тебе домогаться взглядом. Твой сон должен выдать тебе, что делает твой друг, когда бодрствует.

   Пусть будет твое сострадание угадыванием: ты должен сперва узнать, хочет ли твой друг сострадания. Быть может, он любит в тебе несокрушенный взор и взгляд вечности.

   Пусть будет сострадание к другу сокрыто под твердой корой, на ней должен ты изгрызть себе зубы. Тогда оно будет иметь свою тонкость и сладость.

   Являешься ли ты чистым воздухом, и одиночеством, и хлебом, и лекарством для своего друга? Иной не может избавиться от своих собственных цепей, но является избавителем для друга.

   Не раб ли ты? Тогда ты не можешь быть другом. Не тиран ли ты? Тогда ты не можешь иметь друзей.

   Слишком долго в женщине были скрыты раб и тиран. Поэтому женщина не способна еще к дружбе: она знает только любовь.

   В любви женщины есть несправедливость и слепота ко всему, чего она не любит. Но и в знаемой любви женщины есть всегда еще внезапность, и молния, и ночь рядом со светом.

   Еще не способна женщина к дружбе: женщины все еще кошки и птицы. Или, в лучшем случае, коровы.

   Еще не способна женщина к дружбе. Но скажите мне вы, мужчины, кто же среди вас способен к дружбе?

   О мужчины, ваша бедность и ваша скупость души! Сколько даете вы другу, столько даю я даже своему врагу и не становлюсь от того беднее.

   Существует товарищество; пусть будет и дружба!

   Так говорил Заратустра.

  

О тысяче и одной цели

  

   Много стран видел Заратустра и много народов - так открыл он добро и зло многих народов. Большей власти не нашел Заратустра на земле, чем добро и зло.

   Ни один народ не мог бы жить, не сделав сперва оценки: если хочет он сохранить себя, он не должен оценивать так, как оценивает сосед.

   Многое, что у одного народа называлось добром, у другого называлось глумлением и позором - так нашел я. Многое, что нашел я, здесь называлось злом, а там украшалось пурпурной мантией почести.

   Никогда один сосед не понимал другого: всегда удивлялась душа его безумству и злобе соседа.

   Скрижаль добра висит над каждым народом. Взгляни, это скрижаль преодолений его; взгляни, это голос воли его к власти.

   Похвально то, что кажется ему трудным; все неизбежное и трудное называет он добром; а то, что еще освобождает от величайшей нужды, - редкое и самое трудное - зовет он священным.

   Все способствующее тому, что он господствует, побеждает и блестит на страх и зависть своему соседу, - все это означает для него высоту, начало, мерило и смысл всех вещей.

   Поистине, брат мой, если узнал ты потребность народа, и страну, и небо, и соседа его, ты, несомненно, угадал и закон его преодолении, и почему он восходит по этой лестнице к своей надежде.

   "Всегда ты должен быть первым и стоять впереди других; никого не должна любить твоя ревнивая душа, кроме друга" - слова эти заставляли дрожать душу грека; и шел он своей стезею величия.

   "Говорить правду и хорошо владеть луком и стрелою" казалось в одно и то же время и мило и тяжело тому народу, от которого идет имя мое, - имя, которое для меня в одно и то же время и мило и тяжело.

   "Чтить отца и матерь и до глубины души служить воле их" - эту скрижаль преодоления навесил на себя другой народ и стал чрез это могучим и вечным.

   "Соблюдать верность и ради верности полагать честь и кровь даже на дурные и опасные дела" - так поучаясь, преодолевал себя другой народ, и, так преодолевая себя, стал он чреват великими надеждами.

   Поистине, люди дали себе все добро и все зло свое. Поистине, они не заимствовали и не находили его, оно не упало к ним, как глас с небес.

   Человек сперва вкладывал ценности в вещи, чтобы сохранить себя, - он создал сперва смысл вещам, человеческий смысл! Поэтому называет он себя "человеком", т. е. оценивающим.

   Оценивать - значит созидать: слушайте, вы, созидающие! Оценивать - это драгоценность и жемчужина всех оцененных вещей.

   Через оценку впервые является ценность; и без оценки был бы пуст орех бытия. Слушайте, вы, созидающие!

   Перемена ценностей - это перемена созидающих. Постоянно уничтожает тот, кто должен быть созидателем.

   Созидающими были сперва народы и лишь позднее отдельные личности; поистине, сама отдельная личность есть еще самое юное из творений.

   Народы некогда наносили на себя скрижаль добра. Любовь, желающая господствовать, и любовь, желающая повиноваться, вместе создали себе эти скрижали.

   Тяга к стаду старше происхождением, чем тяга к Я; и покуда чистая совесть именуется стадом, лишь нечистая совесть говорит: Я.

   Поистине, лукавое Я, лишенное любви, ищущее своей пользы в пользе многих, - это не начало стада, а гибель его.

   Любящие были всегда и созидающими, они создали добро и зло. Огонь любви и огонь гнева горит на именах всех добродетелей.

   Много стран видел Заратустра и много народов; большей власти не нашел Заратустра на земле, чем дела любящих: "добро" и "зло" - имя их.

   Поистине, чудовищем является власть этих похвал и этой хулы. Скажите, братья, кто победит его мне? Скажите, кто набросит этому зверю цепь на тысячу голов?

   Тысяча целей существовала до сих пор, ибо существовала тысяча народов. Недостает еще только цепи для тысячи голов, недостает единой цели. Еще у человечества нет цели.

   Но скажите же мне, братья мои: если человечеству недостает еще цели, то, быть может, недостает еще и его самого? --

   Так говорил Заратустра.

  

О любви к ближнему

  

   Вы жметесь к ближнему, и для этого есть у вас прекрасные слова. Но я говорю вам: ваша любовь к ближнему есть ваша дурная любовь к самим себе.

   Вы бежите к ближнему от самих себя и хотели бы из этого сделать себе добродетель; но я насквозь вижу ваше "бескорыстие".

   Ты старше, чем Я; Ты признано священным, но еще не Я: оттого жмется человек к ближнему.

   Разве я советую вам любовь к ближнему? Скорее я советую вам бежать от ближнего и любить дальнего!

   Выше любви к ближнему стоит любовь к дальнему и будущему; выше еще, чем любовь к человеку, ставлю я любовь к вещам и призракам.

   Этот призрак, витающий перед тобою, брат мой, прекраснее тебя; почему же не отдаешь ты ему свою плоть и свои кости? Но ты страшишься и бежишь к своему ближнему.

   Вы не выносите самих себя и недостаточно себя любите; и вот вы хотели бы соблазнить ближнего на любовь и позолотить себя его заблуждением.

   Я хотел бы, чтобы все ближние и соседи их стали для вас невыносимы; тогда вы должны бы были из самих себя создать своего друга с переполненным сердцем его.

   Вы приглашаете свидетеля, когда хотите хвалить себя; и когда вы склонили его хорошо думать о вас, сами вы хорошо думаете о себе.

   Лжет не только тот, кто говорит вопреки своему знанию, но еще больше тот, кто говорит вопреки своему незнанию. Именно так говорите вы о себе при общении с другими и обманываете соседа насчет себя.

   Так говорит глупец: "Общение с людьми портит характер, особенно когда нет его".

   Один идет к ближнему, потому что он ищет себя, а другой - потому что он хотел бы потерять себя. Ваша дурная любовь к самим себе делает для вас из одиночества тюрьму.

   Дальние оплачивают вашу любовь к ближнему; и если вы соберетесь впятером, шестой должен всегда умереть.

   Я не люблю ваших празднеств; слишком много лицедеев находил я там, и даже зрители вели себя часто как лицедеи.

   Не о ближнем учу я вас, но о друге. Пусть друг будет для вас праздником земли и предчувствием сверхчеловека.

   Я учу вас о друге и переполненном сердце его. Но надо уметь быть губкою, если хочешь быть любимым переполненными сердцами.

   Я учу вас о друге, в котором мир предстоит завершенным, как чаша добра, - о созидающем друге, всегда готовом подарить завершенный мир.

   И как мир развернулся для него, так опять он свертывается вместе с ним, подобно становлению добра и зла, подобно становлению цели из случая.

   Будущее и самое дальнее пусть будет причиною твоего сегодня: в своем друге ты должен любить сверхчеловека как свою причину.

   Братья мои, не любовь к ближнему советую я вам - я советую вам любовь к дальнему.

   Так говорил Заратустра.

  

О пути созидающего

  

   Ты хочешь, брат мой, идти в уединение? Ты хочешь искать дороги к самому себе? Помедли еще немного и выслушай меня.

   "Кто ищет, легко сам теряется. Всякое уединение есть грех" - так говорит стадо. И ты долго принадлежал к стаду.

   Голос стада будет звучать еще и в тебе! И когда ты скажешь: "у меня уже не одна совесть с вами", - это будет жалобой и страданием.

   Смотри, само это страдание породила еще единая совесть: и последнее мерцание этой совести горит еще на твоей печали.

   Но ты хочешь следовать голосу своей печали, который есть путь к самому себе? Покажи же мне на это свое право и свою силу!

   Являешь ли ты собой новую силу и новое право? Начальное движение? Самокатящееся колесо? Можешь ли ты заставить звезды вращаться вокруг себя?

   Ах, так много вожделеющих о высоте! Так много видишь судорог честолюбия! Докажи мне, что ты не из вожделеющих и не из честолюбцев!

   Ах, как много есть великих мыслей, от которых проку не более, чем от воздуходувки: они надувают и делают еще более пустым.

   Свободным называешь ты себя? Твою господствующую мысль хочу я слышать, а не то, что ты сбросил ярмо с себя.

   Из тех ли ты, что имеют право сбросить ярмо с себя? Таких не мало, которые потеряли свою последнюю ценность, когда освободились от рабства.

   Свободный от чего? Какое дело до этого Заратустре! Но твой ясный взор должен поведать мне: свободный для чего?

   Можешь ли ты дать себе свое добро и свое зло и навесить на себя свою волю, как закон? Можешь ли ты быть сам своим судьею и мстителем своего закона?

   Ужасно быть лицом к лицу с судьею и мстителем собственного закона. Так бывает брошена звезда в пустое пространство и в ледяное дыхание одиночества.

   Сегодня еще страдаешь ты от множества, ты, одинокий: сегодня еще есть у тебя все твое мужество и твои надежды.

   Но когда-нибудь ты устанешь от одиночества, когда-нибудь гордость твоя согнется и твое мужество поколеблется. Когда-нибудь ты воскликнешь: "я одинок!"

   Когда-нибудь ты не увидишь более своей высоты, а твое низменное будет слишком близко к тебе; твое возвышенное будет даже пугать тебя, как призрак. Когда-нибудь ты воскликнешь: "Все - ложь!"

   Есть чувства, которые грозят убить одинокого; если это им не удается, они должны сами умереть! Но способен ли ты быть убийцею?

   Знаешь ли ты, брат мой, уже слово "презрение"? И муку твоей справедливости - быть справедливым к тем, кто тебя презирает?

   Ты принуждаешь многих переменить о тебе мнение - это ставят они тебе в большую вину. Ты близко подходил к ним и все-таки прошел мимо - этого они никогда не простят тебе.

   Ты стал выше их; но чем выше ты подымаешься, тем меньшим кажешься ты в глазах зависти. Но больше всех ненавидят того, кто летает.

   "Каким образом хотели вы быть ко мне справедливыми! - должен ты говорить. - Я избираю для себя вашу несправедливость как предназначенный мне удел".

   Несправедливость и грязь бросают они вослед одинокому; но, брат мой, если хочешь ты быть звездою, ты должен светить им, несмотря ни на что!

   И остерегайся добрых и праведных! Они любят распинать тех, кто изобретает для себя свою собственную добродетель, - они ненавидят одинокого.

   Остерегайся также святой простоты! Все для нее нечестиво, что не просто; она любит играть с огнем - костров.

   И остерегайся также приступов своей любви! Слишком скоро протягивает одинокий руку тому, кто с ним повстречается.

   Иному ты должен подать не руку, а только лапу - и я хочу, чтобы у твоей лапы были когти.

   Но самым опасным врагом, которого ты можешь встретить, будешь всегда ты сам; ты сам подстерегаешь себя в пещерах и лесах.

   Одинокий, ты идешь дорогою к самому себе! И твоя дорога идет впереди тебя самого и твоих семи дьяволов!

   Ты будешь сам для себя и еретиком, и колдуном, и прорицателем, и глупцом, и скептиком, и нечестивцем, и злодеем.

   Надо, чтобы ты сжег себя в своем собственном пламени: как же мог бы ты обновиться, не сделавшись сперва пеплом!

   Одинокий, ты идешь путем созидающего: Бога хочешь ты себе создать из своих семи дьяволов!

   Одинокий, ты идешь путем любящего: самого себя любишь ты и потому презираешь ты себя, как презирают только любящие.

   Созидать хочет любящий, ибо он презирает! Что знает о любви тот, кто не должен был презирать именно то, что любил он!

   Со своей любовью и своим созиданием иди в свое уединение, брат мой, и только позднее, прихрамывая, последует за тобой справедливость.

   С моими слезами иди в свое уединение, брат мой. Я люблю того, кто хочет созидать дальше самого себя и так погибает. --

   Так говорил Заратустра.

  

О старых и молодых бабенках

  

   "Отчего крадешься ты так робко в сумерках, о Заратустра? И что прячешь ты бережно под своим плащом?

   Не сокровище ли, подаренное тебе? Или новорожденное дитя твое? Или теперь ты сам идешь по пути воров, ты, друг злых?" --

   - Поистине, брат мой! - отвечал Заратустра. - Это - сокровище, подаренное мне: это маленькая истина, что несу я.

   Но она беспокойна, как малое дитя; и если бы я не зажимал ей рта, она кричала бы во все горло.

   Когда сегодня я шел один своею дорогой, в час, когда солнце садится, мне повстречалась старушка и так говорила к душе моей:

   "О многом уже говорил Заратустра даже нам, женщинам, но никогда не говорил он нам о женщине".

   И я возразил ей: "О женщине надо говорить только мужчинам".

   "И мне также ты можешь говорить о женщине, - сказала она, - я достаточно стара, чтобы тотчас все позабыть".

   И я внял просьбе старушки и так говорил ей:

   Все в женщине - загадка, и все в женщине имеет одну разгадку: она называется беременностью.

   Мужчина для женщины средство; целью бывает всегда ребенок. Но что же женщина для мужчины?

   Двух вещей хочет настоящий мужчина: опасности и игры. Поэтому хочет он женщины как самой опасной игрушки.

   Мужчина должен быть воспитан для войны, а женщина - для отдохновения воина; все остальное - глупость.

   Слишком сладких плодов не любит воин. Поэтому любит он женщину; в самой сладкой женщине есть еще горькое.

   Лучше мужчины понимает женщина детей, но мужчина больше ребенок, чем женщина.

   В настоящем мужчине сокрыто дитя, которое хочет играть. Ну-ка, женщины, найдите дитя в мужчине!

   Пусть женщина будет игрушкой, чистой и лучистой, как алмаз, сияющей добродетелями еще не существующего мира.

   Пусть луч звезды сияет в вашей любви! Пусть вашей надеждой будет: "о, если бы мне родить сверхчеловека!"

   Пусть в вашей любви будет храбрость! Своею любовью должны вы наступать на того, кто внушает вам страх.

   Пусть в вашей любви будет ваша честь! Вообще женщина мало понимает в чести. Но пусть будет ваша честь в том, чтобы всегда больше любить, чем быть любимой, и никогда не быть второй.

   Пусть мужчина боится женщины, когда она любит: ибо она приносит любую жертву и всякая другая вещь не имеет для нее цены.

   Пусть мужчина боится женщины, когда она ненавидит: ибо мужчина в глубине души только зол, а женщина еще дурна.

   Кого ненавидит женщина больше всего? - Так говорило железо магниту: "я ненавижу тебя больше всего, потому что ты притягиваешь, но недостаточно силен, чтобы перетянуть к себе".

   Счастье мужчины называется: я хочу. Счастье женщины называется: он хочет.

   "Смотри, теперь только стал мир совершенен!" - так думает каждая женщина, когда она повинуется от всей любви.

   И повиноваться должна женщина, и найти глубину к своей поверхности. Поверхность - душа женщины, подвижная, бурливая пленка на мелкой воде.

   Но душа мужчины глубока, ее бурный поток шумит в подземных пещерах; женщина чует его силу, но не понимает ее. --

   Тогда возразила мне старушка: "Много любезного сказал Заратустра, и особенно для тех, кто достаточно молод для этого.

   Странно, Заратустра знает мало женщин, и, однако, он прав относительно их. Не потому ли это происходит, что у женщины нет ничего невозможного?

   А теперь в благодарность прими маленькую истину! Я достаточно стара для нее!

   Заверни ее хорошенько и зажми ей рот: иначе она будет кричать во все горло, эта маленькая истина".

   "Дай мне, женщина, твою маленькую истину!" - сказал я. И так говорила старушка:

   "Ты идешь к женщинам? Не забудь плетку!" --

   Так говорил Заратустра.

  

Об укусе змеи

  

   Однажды Заратустра заснул под смоковницей, ибо было жарко, и положил руку на лицо свое. Но приползла змея и укусила его в шею, так что Заратустра вскрикнул от боли. Отняв руку от лица, он посмотрел на змею; тогда узнала она глаза Заратустры, неуклюже отвернулась и хотела уползти. "Погоди, - сказал Заратустра, - я еще не поблагодарил тебя! Ты разбудила меня кстати, мой путь еще долог". "Твой путь уже короток, - ответила печально змея, - мой яд убивает". Заратустра улыбнулся. "Когда же дракон умирал от яда змеи? - сказал он. - Но возьми обратно свой яд! Ты недостаточно богата, чтобы дарить мне его". Тогда змея снова обвилась вокруг его шеи и начала лизать его рану.

   Когда Заратустра однажды рассказал это ученикам своим, они спросили: "В чем же мораль рассказа твоего, о Заратустра?" Заратустра так отвечал на это:

   - Разрушителем морали называют меня добрые и праведные: мой рассказ неморален.

   Если есть враг у вас, не платите ему за зло добром: ибо это пристыдило бы его. Напротив, докажите ему, что он сделал для вас нечто доброе.

   И лучше сердитесь, но не стыдите! И когда проклинают вас, мне не нравится, что вы хотите благословить проклинающих. Лучше прокляните и вы немного!

   И если случилась с вами большая несправедливость, скорей сделайте пять малых несправедливостей! Ужасно смотреть, когда кого-нибудь одного давит несправедливость.

   Разве вы уже знали это? Разделенная с другими несправедливость есть уже половина справедливости. И тот должен взять на себя несправедливость, кто может нести ее!

   Маленькое мщение более человечно, чем отсутствие всякой мести. И если наказание не есть также право и честь для нарушителя, то я не хочу ваших наказаний.

   Благороднее считать себя неправым, чем оказаться правым, особенно если ты прав. Только для этого надо быть достаточно богатым.

   Я не люблю вашей холодной справедливости; во взоре ваших судей видится мне всегда палач и его холодный нож.

   Скажите, где находится справедливость, которая есть любовь с ясновидящими глазами?

   Найдите же мне любовь, которая несет не только всякое наказание, но и всякую вину!

   Найдите же мне справедливость, которая оправдывает всякого, кроме того, кто судит!

   Хотите ли вы слышать еще и это? У того, кто хочет быть совсем справедливым, даже ложь обращается в любовь к человеку.

   Но как мог бы я быть совсем справедливым! Как мог бы я каждому воздать свое! С меня достаточно, если каждому отдаю я мое.

   Наконец, братья мои, остерегайтесь быть несправедливыми к отшельникам! Как мог бы отшельник забыть! Как мог бы он отплатить!

   На глубокий родник похож отшельник. Легко бросить камень в него; но если упал он на самое дно, скажите, кто захочет снова достать его?

   Остерегайтесь обидеть отшельника! Но если вы это сделали, то уж и убейте его!

   Так говорил Заратустра.

  

О ребенке и браке

  

   Есть у меня вопрос к тебе, брат мой; точно некий лот, бросаю я этот вопрос в твою душу, чтобы знать, как глубока она.

   Ты молод и желаешь ребенка и брака. Но я спрашиваю тебя: настолько ли ты человек, чтобы иметь право желать ребенка?

   Победитель ли ты, преодолел ли ты себя самого, повелитель ли чувств, господин ли своих добродетелей? Так спрашиваю я тебя.

   Или в твоем желании говорят зверь и потребность? Или одиночество? Или разлад с самим собою?

   Я хочу, чтобы твоя победа и твоя свобода страстно желали ребенка. Живые памятники должен ты строить своей победе и своему освобождению.

   Дальше себя должен ты строить. Но сперва ты должен сам быть построен прямоугольно в отношении тела и души.

   Не только вширь должен ты расти, но и ввысь! Да поможет тебе в этом сад супружества!

   Высшее тело должен ты создать, начальное движение, самокатящееся колесо - созидающего должен ты создать.

   Брак - так называю я волю двух создать одного, который больше создавших его. Глубокое уважение друг перед другом называю я браком, как перед хотящими одной и той же воли.

   Да будет это смыслом и правдой твоего брака. Но то, что называют браком многое множество, эти лишние, - ах, как назову я его?

   Ах, эта бедность души вдвоем! Ах, эта грязь души вдвоем! Ах, это жалкое довольство собою вдвоем!

   Браком называют они все это; и они говорят, будто браки их заключены на небе.

   Ну что ж, я не хочу этого неба лишних людей! Нет, не надо мне их, этих спутанных небесною сетью зверей!

   Пусть подальше останется от меня Бог, который, прихрамывая, идет благословлять то, чего он не соединял!

   Не смейтесь над этими браками! У какого ребенка нет оснований плакать из-за своих родителей?

   Достойным казался мне этот человек и созревшим для смысла земли; но когда я увидел его жену, земля показалась мне домом для умалишенных.

   Да, я хотел бы, чтобы земля дрожала в судорогах, когда святой сочетается с гусыней.

   Один вышел, как герой, искать истины, а в конце добыл он себе маленькую наряженную ложь. Своим браком называет он это.

   Другой был требователен в общении и разборчив в выборе. Но одним разом испортил он на все разы свое общество: своим браком называет он это.

   Третий искал служанки с добродетелями ангела. Но одним разом стал он служанкою женщины, и теперь ему самому надо бы стать ангелом.

   Осторожными находил я всех покупателей, и у всех у них были хитрые глаза. Но жену себе даже хитрейший из них умудряется купить в мешке.

   Много коротких безумств - это называется у вас любовью. И ваш брак, как одна длинная глупость, кладет конец многим коротким безумствам.

   Ваша любовь к жене и любовь жены к мужу - ах, если бы могла она быть жалостью к страдающим и сокрытым богам! Но почти всегда два животных угадывают друг друга.

   И даже ваша лучшая любовь есть только восторженный символ и болезненный пыл. Любовь - это факел, который должен светить вам на высших путях.

   Когда-нибудь вы должны будете любить дальше себя! Начните же учиться любить! И оттого вы должны были испить горькую чашу вашей любви.

   Горечь содержится в чаше даже лучшей любви: так возбуждает она тоску по сверхчеловеку, так возбуждает она жажду в тебе, созидающем!

   Жажду в созидающем, стрелу и тоску по сверхчеловеку - скажи, брат мой, такова ли твоя воля к браку?

   Священны для меня такая воля и такой брак. --

   Так говорил Заратустра.

  

О свободной смерти

  

   Многие умирают слишком поздно, а некоторые - слишком рано. Еще странно звучит учение: "умри вовремя!"

   Умри вовремя - так учит Заратустра.

   Конечно, кто никогда не жил вовремя, как мог бы он умереть вовремя? Ему бы лучше никогда не родиться! - Так советую я лишним людям.

   Но даже лишние люди важничают еще своею смертью, и даже самый пустой орех хочет еще, чтобы его разгрызли.

   Серьезно относятся все к смерти; но смерть не есть еще праздник. Еще не научились люди чтить самые светлые праздники.

   Совершенную смерть показываю я вам; она для живущих становится жалом и священным обетом.

   Своею смертью умирает совершивший свой путь, умирает победоносно, окруженный теми, кто надеются и дают священный обет.

   Следовало бы научиться умирать; и не должно быть праздника там, где такой умирающий не освятил клятвы живущих!

   Так умереть - лучше всего; а второе - умереть в борьбе и растратить великую душу.

   Но как борющемуся, так и победителю одинаково ненавистна ваша смерть, которая скалит зубы и крадется, как вор, - и, однако, входит, как повелитель.

   Свою смерть хвалю я вам, свободную смерть, которая приходит ко мне, потому что я хочу.

   И когда же захочу я? - У кою есть цель и наследник, тот хочет смерти вовремя для цели и наследника.

   Из глубокого уважения к цели и наследнику не повесит он сухих венков в святилище жизни.

   Поистине, не хочу я походить на тех, кто сучит веревку: они тянут свои нити в длину, а сами при этом все пятятся.

   Иные становятся для своих истин и побед слишком стары; беззубый рот не имеет уже права на все истины.

   И каждый желающий славы должен уметь вовремя проститься с почестью и знать трудное искусство - уйти вовремя.

   Надо перестать позволять себя есть, когда находят тебя особенно вкусным, - это знают те, кто хотят, чтобы их долго любили.

   Есть, конечно, кислые яблоки, участь которых - ждать до последнего дня осени; и в то же время становятся они спелыми, желтыми и сморщенными.

   У одних сперва стареет сердце, у других - ум. Иные бывают стариками в юности; но кто поздно юн, тот надолго юн.

   Иному не удается жизнь: ядовитый червь гложет ему сердце. Пусть же постарается он, чтобы тем лучше удалась ему смерть.

   Иной не бывает никогда сладким: он гниет еще летом. Одна трусость удерживает его на его суку.

   Живут слишком многие, и слишком долго висят они на своих сучьях. Пусть же придет буря и стряхнет с дерева все гнилое и червивое!

   О, если бы пришли проповедники скорой смерти! Они были бы настоящей бурею и сотрясли бы деревья жизни! Но я слышу только проповедь медленной смерти и терпения ко всему "земному".

   Ах, вы проповедуете терпение ко всему земному? Но это земное слишком долго терпит вас, вы, злословцы!

   Поистине, слишком рано умер тот иудей, которого чтут проповедники медленной смерти; и для многих стало с тех пор роковым, что умер он слишком рано.

   Он знал только слезы и скорбь иудея, вместе с ненавистью добрых и праведных - этот иудей Иисус; тогда напала на него тоска по смерти.

   Зачем не остался он в пустыне и вдали от добрых и праведных! Быть может, он научился бы жить и научился бы любить землю - и вместе с тем смеяться.

   Верьте мне, братья мои! Он умер слишком рано; он сам отрекся бы от своего учения, если бы он достиг моего возраста! Достаточно благороден был он, чтобы отречься!

   Но незрелым был он еще. Незрело любит юноша, и незрело ненавидит он человека и землю. Еще связаны и тяжелы у него душа и крылья мысли.

   Но зрелый муж больше ребенок, чем юноша, и меньше скорби в нем: лучше понимает он смерть и жизнь.

   Свободный к смерти и свободный в смерти, он говорит священное Нет, когда нет уже времени говорить Да: так понимает он смерть и жизнь.

   Да не будет ваша смерть хулою на человека и землю, друзья мои: этого прошу я у меда вашей души.

   В вашей смерти должны еще гореть ваш дух и ваша добродетель, как вечерняя заря горит на земле, - или смерть плохо удалась вам.

   Так хочу я сам умереть, чтобы вы, друзья, ради меня еще больше любили землю; и в землю хочу я опять обратиться, чтобы найти отдых у той, что меня родила.

   Поистине, была цель у Заратустры, он бросил свой мяч; теперь будьте вы, друзья, наследниками моей цели, для вас закидываю я золотой мяч.

   Больше всего люблю я смотреть на вас, друзья мои, когда вы бросаете золотой мяч! Оттого я простыну еще немного на земле; простите мне это!

   Так говорил Заратустра.

  

О дарящей добродетели

1

  

   Когда Заратустра простился с городом, который любило сердце его и имя которого было "Пестрая корова", последовали за ним многие, называвшие себя его учениками, и составили свиту его. И так дошли они до перекрестка; тогда Заратустра сказал им, что дальше он хочет идти один: ибо он любил ходить в одиночестве. Но ученики его на прощанье подали ему посох, на золотой ручке которого была змея, обвившаяся вокруг солнца. Заратустра обрадовался посоху и оперся на него; потом он так говорил к своим ученикам:

   - Скажите же мне: как достигло золото высшей ценности? Тем, что оно необыкновенно и бесполезно, блестяще и кротко в своем блеске; оно всегда дарит себя.

   Только как символ высшей добродетели достигло золото высшей ценности. Как золото, светится взор у дарящего. Блеск золота заключает мир между луною и солнцем.

   Необыкновенна и бесполезна высшая добродетель, блестяща и кротка она в своем блеске: дарящая добродетель есть высшая добродетель.

   Поистине, я угадываю вас, ученики мои: вы стремитесь, подобно мне, к дарящей добродетели. Что у вас общего с кошками и волками?

   Ваша жажда в том, чтобы самим стать жертвою и даянием; потому вы и жаждете собрать все богатства в своей душе.

   Ненасытно стремится ваша душа к сокровищам и всему драгоценному, ибо ненасытна ваша добродетель в желании дарить.

   Вы принуждаете все вещи приблизиться к вам и войти в вас, чтобы обратно изливались они из вашего родника, как дары вашей любви.

   Поистине, в грабителя всех ценностей должна обратиться такая дарящая любовь; но здоровым и священным называю я это себялюбие. --

   Есть другое себялюбие, чересчур бедное и голодающее, которое всегда хочет красть, - себялюбие больных, больное себялюбие.

   Воровским глазом смотрит оно на все блестящее; алчностью голода измеряет оно того, кто может богато есть; и всегда ползает оно вокруг стола дарящих.

   Болезнь и невидимое вырождение говорят в этой алчности; о чахлом теле говорит воровская алчность этого эгоизма.

   Скажите мне, братья мои: что считается у нас худым и наихудшим? Не есть ли это вырождение? - И мы угадываем всегда вырождение там, где нет дарящей души.

   Вверх идет наш путь, от рода к другому роду, более высокому. Но ужасом является для нас вырождающееся чувство, которое говорит: "все для меня".

   Вверх летит наше чувство: ибо оно есть символ нашего тела, символ возвышения. Символ этих возвышений суть имена добродетелей.

   Так проходит тело через историю, становящееся и борющееся.

   А дух - что он для тела? Глашатай его битв и побед, товарищ и отголосок.

   Символы все - имена добра и зла: они ничего не выражают, они только подмигивают. Безумец тот, кто требует знания от них.

   Будьте внимательны, братья мои, к каждому часу, когда ваш дух хочет говорить в символах: тогда зарождается ваша добродетель,

   Тогда возвысилось ваше тело и воскресло; своей отрадою увлекает оно дух, так что он становится творцом, и ценителем, и любящим, и благодетелем всех вещей.

   Когда ваше сердце бьется широко и полно, как бурный поток, который есть благо и опасность для живущих на берегу, - тогда зарождается ваша добродетель.

   Когда вы возвысились над похвалою и порицанием и ваша воля, как воля любящего, хочет приказывать всем вещам, - тогда зарождается ваша добродетель.

   Когда вы презираете удобство и мягкое ложе и можете ложиться недостаточно далеко от мягкотелых, - тогда зарождается ваша добродетель.

   Когда вы хотите единой воли и эта обходимость всех нужд называется у вас необходимостью, - тогда зарождается ваша добродетель.

   Поистине, она есть новое добро и новое зло! Поистине, это - новое глубокое журчание и голос нового ключа!

   Властью является эта новая добродетель; господствующей мыслью является она и вокруг нее мудрая душа: золотое солнце и вокруг него змея познания.

  

2

  

   Здесь Заратустра умолк на минуту и с любовью смотрел на своих учеников. Затем продолжал он так говорить - и голос его изменился:

   - Оставайтесь верны земле, братья мои, со всей властью вашей добродетели! Пусть ваша дарящая любовь и ваше познание служат смыслу земли! Об этом прошу и заклинаю я вас.

   Не позволяйте вашей добродетели улетать от земного и биться крыльями о вечные стены! Ах, всегда было так много улетевшей добродетели!

   Приводите, как я, улетевшую добродетель обратно к земле, - да, обратно к телу и жизни: чтобы дала она свой смысл земле, смысл человеческий!

   Сотни раз улетали и заблуждались до сих пор дух и добродетель. Ах, в вашем теле и теперь еще живет весь этот обман и заблуждение: плотью и волею сделались они.

   Сотни раз делали попытку и заблуждались до сих пор как дух, так и добродетель. Да, попыткою был человек. Ах, много невежества и заблуждений сделались в нас плотью!

   Не только разум тысячелетий - также безумие их прорывается в нас. Опасно быть наследником.

   Еще боремся мы шаг за шагом с исполином случаем, и над всем человечеством царила до сих пор еще бессмыслица, безсмыслица.

   Да послужат ваш дух и ваша добродетель, братья мои, смыслу земли: ценность всех вещей да будет вновь установлена вами! Поэтому вы должны быть борющимися! Поэтому вы должны быть созидающими!

   Познавая, очищается тело; делая попытку к познанию, оно возвышается; для познающего священны все побуждения; душа того, кто возвысился, становится радостной.

   Врач, исцелись сам, и ты исцелишь также и своего больного. Было бы лучшей помощью для него, чтобы увидел он своими глазами того, кто сам себя исцеляет.

   Есть тысячи троп, по которым еще никогда не ходили, тысячи здоровий и скрытых островов жизни. Все еще не исчерпаны и не открыты человек и земля человека.

   Бодрствуйте и прислушивайтесь, вы, одинокие! Неслышными взмахами крыл веют из будущего ветры; и до тонких ушей доходит благая весть.

   Вы, сегодня еще одинокие, вы, живущие вдали, вы будете некогда народом: от вас, избравших самих себя, должен произойти народ избранный и от него - сверхчеловек.

   Поистине, местом выздоровления должна еще стать земля! И уже веет вокруг нее новым благоуханием, приносящим исцеление, - и новой надеждой!

  

3

  

   Сказав эти слова, Заратустра умолк, как тот, кто не сказал еще своего последнего слова; долго в нерешимости держал он посох в руке. Наконец так заговорил он - и голос его изменился:

   - Ученики мои, теперь ухожу я один! Уходите теперь и вы, и тоже одни! Так хочу я.

   Поистине, я советую вам: уходите от меня и защищайтесь от Заратустры! А еще лучше: стыдитесь его! Быть может, он обманул вас.

   Человек познания должен не только любить своих врагов, но уметь ненавидеть даже своих друзей.

   Плохо отплачивает тот учителю, кто навсегда остается только учеником. И почему не хотите вы ощипать венок мой?

   Вы уважаете меня; но что будет, если когда-нибудь падет уважение ваше? Берегитесь, чтобы статуя не убила вас!

   Вы говорите, что верите в Заратустру? Но что толку в Заратустре! Вы - верующие в меня; но что толку во всех верующих!

   Вы еще не искали себя, когда нашли меня. Так поступают все верующие; потому-то всякая вера так мало значит.

   Теперь я велю вам потерять меня и найти себя; и только когда вы все отречетесь от меня, я вернусь к вам.

   Поистине, другими глазами, братья мои, я буду тогда искать утерянных мною; другою любовью я буду тогда любить вас.

   И некогда вы должны будете еще стать моими друзьями и детьми единой надежды; тогда я захочу в третий раз быть среди нас, чтобы отпраздновать с вами великий полдень.

   Великий полдень - когда человек стоит посреди своего пути между животным и сверхчеловеком и празднует свой путь к закату как свою высшую надежду: ибо это есть путь к новому утру.

   И тогда заходящий сам благословит себя за то, что был он переходящий; и солнце его познания будет стоять у него на полдне.

   "Умерли все боги; теперь мы хотим, чтобы жил сверхчеловек" - такова должна быть в великий полдень наша последняя воля! --

   Так говорил Заратустра.

  

  

  

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

  

- и только когда вы все отречетесь от меня,

я вернусь к вам.

Поистине, другими глазами, братья мои,

я буду тогда искать утерянных мною; другою любовью

я буду тогда любить вас.

Заратустра, о дарящей добродетели

Ребенок с зеркалом

  

   После этого Заратустра опять возвратился в горы, в уединение своей пещеры, и избегал людей, ожидая, подобно сеятелю, посеявшему свое семя. Но душа его была полна нетерпения и тоски по тем, кого он любил: ибо еще многое он имел дать им. А это особенно трудно: из любви сжимать отверстую руку и, как дарящий, хранить стыдливость.

   Так проходили у одинокого месяцы и годы; но мудрость его росла и причиняла ему страдание своей полнотою.

   Но в одно утро проснулся он еще задолго до зари, долго припоминал что-то, сидя на своем ложе, и наконец заговорил в своем сердце:

   "Что же так напугало меня во сне, что я проснулся? Разве не ребенок подходил ко мне, несший зеркало?

   "О Заратустра, - сказал мне ребенок, - посмотри на себя в зеркале!"

   Посмотрев в зеркало, я вскрикнул, и сердце мое содрогнулось: ибо не себя увидел я в нем, а рожу дьявола и язвительную усмешку его.

   Поистине, слишком хорошо понимаю я знамение снов и предостережение их: мое учение в опасности, сорная трава хочет называться пшеницею!

   Мои враги стали сильны и исказили образ моего учения, так что мои возлюбленные должны стыдиться даров, что дал я им.

   Утеряны для меня мои друзья; настал мой час искать утерянных мною!"

   С этими словами Заратустра вскочил с ложа, но не как испуганный, ищущий воздуха, а скорее как пророк и песнопевец, на которого снизошел дух. С удивлением смотрели на него его орел и его змея: ибо, подобно утренней заре, грядущее счастье легло на лицо его.

   Что же случилось со мной, звери мои? - сказал Заратустра. - Разве я не преобразился? Разве не пришло ко мне блаженство, как бурный вихрь?

   Безумно мое счастье, и, безумное, будет оно говорить; слишком оно еще юно - будьте же снисходительны к нему!

   Я ранен своим счастьем, все страдающие должны быть моими врачами!

   К моим друзьям могу я вновь спуститься, а также к моим врагам! Заратустра вновь может говорить, и дарить, и расточать свою любовь любимым.

   Моя нетерпеливая любовь изливается через край в бурных потоках, бежит с высот в долины, на восток и на запад. С молчаливых гор и грозовых туч страдания с шумом спускается моя душа в долины.

   Слишком долго тосковал я и смотрел вдаль. Слишком долго принадлежал я одиночеству - так разучился я молчанию.

   Я всецело сделался устами и шумом ручья, ниспадающего с высоких скал; вниз, в долины, хочу я низринуть мою речь.

   И пусть низринется поток моей любви туда, где нет пути! Как не найти потоку в конце концов дороги к морю!

   Правда, есть озеро во мне, отшельническое, себе довлеющее; но поток моей любви мчит его с собою вниз - к морю!

   Новыми путями иду я, новая речь приходит ко мне; устал я, подобно всем созидающим, от старых щелкающих языков. Не хочет мой дух больше ходить на истоптанных подошвах.

   Слишком медленно течет для меня всякая речь - в твою колесницу я прыгаю, буря! И даже тебя я хочу хлестать своей злобою!

   Как крик и как ликование, хочу я мчаться по дальним морям, пока не найду я блаженных островов, где замешкались мои друзья, --

   И мои враги между ними! Как люблю я теперь каждого, к кому могу я говорить! Даже мои враги принадлежат к моему блаженству.

   И когда я хочу сесть на своего самого дикого коня, мое копье помогает мне всего лучше: оно во всякое время готовый слуга моей ноги --

   Копье, что бросаю я в моих врагов! Как благодарю я моих врагов, что я могу наконец метнуть его!

   Слишком велико было напряжение моей тучи; среди хохота молний хочу я градом осыпать долины.

   Грозно будет тогда вздыматься моя грудь; грозно, по горам взбушует буря ее - так придет для нее облегчение.

   Поистине, как буря, грядет мое счастье и моя свобода! Но мои враги должны думать, что злой дух неистовствует над их головами.

   Даже вы, друзья мои, испугаетесь моей дикой мудрости и, быть может, убежите от нее вместе с моими врагами.

   Ах, если бы сумел я пастушеской свирелью обратно привлечь вас! Ах, если бы моя львица мудрость научилась нежно рычать! Многому уже учились мы вместе!

   Моя дикая мудрость зачала на одиноких горах; на жестких камнях родила она юное, меньшее из чад своих.

   Теперь, безумная, бегает она по суровой пустыне и ищет, все ищет мягкого дерну - моя старая дикая мудрость!

   На мягкий дерн ваших сердец, друзья мои! - на вашу любовь хотела бы она уложить свое возлюбленное чадо! --

   Так говорил Заратустра.

  

На блаженных островах

  

   Плоды падают со смоковниц, они сочны и сладки; и пока они падают, сдирается красная кожица их. Я северный ветер для спелых плодов.

   Так, подобно плодам смоковницы, падают к вам эти наставления, друзья мои; теперь пейте их сок и ешьте их сладкое мясо! Осень вокруг нас, и чистое небо, и время после полудня.

   Посмотрите, какое обилие вокруг нас! И среди этого преизбытка хорошо смотреть на дальние моря.

   Некогда говорили: Бог, - когда смотрели на дальние моря; но теперь учил я вас говорить: сверхчеловек.

   Бог есть предположение, но я хочу, чтобы ваше предположение простиралось не дальше, чем ваша созидающая воля.

   Могли бы вы создать Бога? - Так не говорите же мне о всяких богах! Но вы несомненно могли бы создать сверхчеловека.

   Быть может, не вы сами, братья мои! Но вы могли бы пересоздать себя в отцов и предков сверхчеловека; и пусть это будет вашим лучшим созданием!

   Бог есть предположение; но я хочу, чтобы ваше предположение было ограничено рамками мыслимого.

   Могли бы вы мыслить Бога? - Но пусть это означает для вас волю к истине, чтобы все превратилось в человечески мыслимое, человечески видимое, человечески чувствуемое! Ваши собственные чувства должны вы продумать до конца!

   И то, что называли вы миром, должно сперва быть создано вами: ваш разум, ваш образ, ваша воля, ваша любовь должны стать им! И поистине, для вашего блаженства, вы, познающие!

   И как могли бы вы выносить жизнь без этой надежды, вы, познающие? Вы не должны быть единородны с непостижимым и неразумным.

   Но я хочу совсем открыть вам свое сердце, друзья мои: если бы существовали боги, как удержался бы я, чтобы не быть богом! Следовательно, нет богов.

   Правда, я сделал этот вывод; но теперь он выводит меня.

   Бог есть предположение; но кто испил бы всю муку этого предположения и не умер бы? Неужели нужно у созидающего отнять его веру и у орла его парение в доступной орлам высоте?

   Бог есть мысль, которая делает все прямое кривым и все, что стоит, вращающимся. Как? Время исчезло бы, и все преходящее оказалось бы только ложью?

   Мыслить подобное - это вихрь и вертячка для костей человеческих и тошнота для желудка; поистине, предположить нечто подобное называю я болезнью верчения.

   Злым и враждебным человеку называю я все это учение о едином, полном, неподвижном, сытом и непреходящем!

   Все непреходящее есть только символ! И поэты слишком много лгут. --

   Но о времени и становлении должны говорить лучшие символы: хвалой должны они быть и оправданием всего, что преходит!

   Созидать - это великое избавление от страдания и облегчение жизни. Но чтобы быть созидающим, надо подвергнуться страданиям и многим превращениям.

   Да, много горького умирания должно быть в вашей жизни, вы, созидающие. Так будьте вы ходатаями и оправдателями всего, что преходит.

   Чтобы сам созидающий стал новорожденным, - для этого должен он хотеть быть роженицей и пережить родильные муки.

   Поистине, через сотни душ шел я своею дорогою, через сотни колыбелей и родильных мук. Уже много раз я прощался, я знаю последние, разбивающие сердце часы.

   Но так хочет моя созидающая воля, моя судьба. Или, говоря вам откровеннее: такой именно судьбы - водит моя воля.

   Все чувствующее страдает во мне и находится в темнице; но моя воля всегда приходит ко мне как освободительница и вестница радости.

   Воля освобождает: таково истинное учение о воле и свободе - ему учит вас Заратустра.

   Не хотеть больше, не ценить больше и не созидать больше! ах, пусть эта великая усталость навсегда останется от меня далекой!

   Даже в познании чувствую я только радость рождения и радость становления моей воли; и если есть невинность в моем познании, то потому, что есть в нем воля к рождению.

   Прочь от Бога и богов тянула меня эта воля; и что осталось бы созидать, если бы боги - существовали!

   Но всегда к человеку влечет меня сызнова пламенная воля моя к созиданию; так устремляется молот на камень.

   Ах, люди, в камне дремлет для меня образ, образ моих образов! Ах, он должен дремать в самом твердом, самом безобразном камне!

   Теперь дико устремляется мой молот на свою тюрьму. От камня летят куски; какое мне дело до этого?

   Завершить хочу я этот образ: ибо тень подошла ко мне - самая молчаливая, самая легкая приблизилась ко мне!

   Красота сверхчеловека приблизилась ко мне, как тень. Ах, братья мои! Что мне теперь - до богов!

   Так говорил Заратустра.

  

О сострадательных

  

   Друзья мои! до вашего друга дошли насмешливые слова: "Посмотрите только на Заратустру! Разве не ходит он среди нас, как среди зверей?"

   Но было бы лучше так сказать: "Познающий ходит среди людей, как среди зверей".

   Но сам человек называется у познающего: зверь, имеющий красные щеки.

   Откуда у него это имя? Не потому ли, что слишком часто должен был он стыдиться?

   О, друзья мои! Так говорит познающий: стыд, стыд, стыд - вот история человека!

   И потому благородный предписывает себе не стыдить других: стыд предписывает он себе перед всяким страдающим.

   Поистине, не люблю я сострадательных, блаженных в своем сострадании: слишком лишены они стыда.

   Если должен я быть сострадательным, все-таки не хочу я называться им; и если я сострадателен, то только издали.

   Я люблю скрывать свое лицо и убегаю, прежде чем узнан я; так советую я делать и вам, друзья мои!

   Пусть моя судьба ведет меня дорогою тех, кто, как вы, всегда свободны от сострадания и с кем я вправе делить надежду, пиршество и мед!

   Поистине, я делал и то и другое для всех, кто страдает; но мне казалось всегда, что лучше я делал, когда учился больше радоваться.

   С тех пор как существуют люди, человек слишком мало радовался; лишь это, братья мои, наш первородный грех!

   И когда мы научимся лучше радоваться, тогда мы тем лучше разучимся причинять другим горе и выдумывать его.

   Поэтому умываю я руку, помогавшую страдающему, поэтому вытираю я также и душу.

   Ибо когда я видел страдающего страдающим, я стыдился его из-за стыда его; и когда я помогал ему, я прохаживался безжалостно по гордости его.

   Большие одолжения порождают не благодарных, а мстительных; и если маленькое благодеяние не забывается, оно обращается в гложущего червя.

   "Будьте чопорны, когда принимаете что-нибудь! Вознаграждайте дарящего самим фактом того, что вы принимаете!" - так советую я тем, кому нечем отдарить.

   Но я из тех, кто дарит: я люблю дарить как друг - друзьям. Но пусть чужие и бедные сами срывают плоды с моего дерева; это менее стыдит их.

   Но нищих надо бы совсем уничтожить! Поистине, сердишься, что даешь им, и сердишься, что не даешь им.

   И заодно с ними грешников и угрызения совести! Верьте мне, друзья мои: угрызения совести учат грызть.

   Но хуже всего мелкие мысли. Поистине, лучше уж совершить злое, чем подумать мелкое!

   Хотя вы говорите: "Радость мелкой злобы бережет нас от крупного злого дела", но здесь не следует быть бережливым.

   Злое дело похоже на нарыв: оно зудит, и чешется, и нарывает, - оно говорит откровенно.

   "Гляди, я - болезнь" - так говорит злое дело; в этом откровенность его.

   Но мелкая мысль похожа на грибок: он и ползет, и прячется, и нигде не хочет быть, пока все тело не будет вялым и дряблым от маленьких грибков.

   Но тому, кто одержим чертом, я так говорю на ухо: "Лучше, чтобы ты вырастил своего черта! Даже для тебя существует еще путь величия!" --

   Ах, братья мои! О каждом знают слишком много! И многие делаются для нас прозрачными, но от этого мы не можем еще пройти сквозь них.

   Трудно жить с людьми, ибо так трудно хранить молчание.

   И не к тому, кто противен нам, бываем мы больше всего несправедливы, а к тому, до кого нам нет никакого дела.

   Но если есть у тебя страдающий друг, то будь для страдания его местом отдохновения, но также и жестким ложем, походной кроватью: так будешь ты ему наиболее полезен.

   И если друг делает тебе что-нибудь дурное, говори ему: "Я прощаю тебе, что ты мне сделал; но если бы ты сделал это себе, - как мог бы я это простить!"

   Так говорит всякая великая любовь: она преодолевает даже прощение и жалость.

   Надо сдерживать свое сердце; стоит только распустить его, и как быстро каждый теряет голову!

   Ах, где в мире совершалось больше безумия, как не среди сострадательных? И что в мире причиняло больше страдания, как не безумие сострадательных?

   Горе всем любящим, у которых нет более высокой вершины, чем сострадание их!

   Так говорил однажды мне дьявол: "Даже у Бога есть свой ад - это любовь его к людям".

   И недавно я слышал, как говорил он такие слова: "Бог мертв; из-за сострадания своего к людям умер Бог". --

   Итак, я предостерегаю вас от сострадания: оттуда приближается к людям тяжелая туча! Поистине, я знаю толк в приметах грозы!

   Запомните также и эти слова: всякая великая любовь выше всего своего сострадания: ибо то, что она любит, она еще хочет - создать!

   "Себя самого приношу я в жертву любви своей и ближнего своего, подобно себе" - так надо говорить всем созидающим.

   Но все созидающие тверды.

   Так говорил Заратустра.

  

О священниках

  

   И однажды Заратустра подал знак своим ученикам и говорил им эти слова:

   "Вот - священники; и хотя они также мои враги, но вы проходите мимо них молча, с опущенными мечами!

   Также и между ними есть герои; многие из них слишком страдали; поэтому они хотят заставить других страдать.

   Они - злые враги: нет ничего мстительнее смирения их. И легко оскверняется тот, кто нападает на них.

   Но моя кровь родственна их крови, и я хочу, чтобы моя кровь была почтена в их крови". --

   И когда прошли они мимо, напала скорбь на Заратустру; но недолго боролся он со своею скорбью, затем начал он так говорить:

   Жаль мне этих священников. Они мне противны; но для меня они еще наименьшее зло, с тех пор как живу я среди людей.

   Я страдаю и страдал с ними: для меня они - пленники и клейменые. Тот, кого называют они избавителем, заковал их в оковы:

   В оковы ложных ценностей и слов безумия! Ах, если бы кто избавил их от их избавителя!

   К острову думали они некогда пристать, когда море бросало их во все стороны; но он оказался спящим чудовищем!

   Ложные ценности и слова безумия - это худшие чудовища для смертных, - долго дремлет и ждет в них судьба.

   Но наконец она пробуждается, выслеживает, пожирает и проглатывает все, что строило на ней жилище себе.

   О, посмотрите же на эти жилища, что построили себе эти священники! Церквами называют они свои благоухающие пещеры.

   О, этот поддельный свет, этот спертый воздух! Здесь душа не смеет взлететь на высоту свою!

   Ибо так велит их вера: "На коленях взбирайтесь по лестнице, вы, грешники!"

   Поистине, предпочитаю я видеть бесстыдного, чем перекошенные глаза стыда и благоговения их!

   Кто же создал себе эти пещеры и лестницы покаяния? Не были ли ими те, кто хотели спрятаться и стыдились ясного неба?

   И только тогда, когда ясное небо опять проглянет сквозь разрушенные крыши на траву и пунцовый мак у разрушенных стен, только тогда опять обращу я свое сердце к жилищам этого Бога.

   Они называли Богом, что противоречило им и причиняло страдание; и поистине, было много героического в их поклонении!

   И не иначе умели они любить своего Бога, как распяв человека!

   Как трупы, думали они жить; в черные одежды облекли они свой труп; и даже из их речей слышу я еще зловоние склепов.

   И кто живет вблизи их, живет вблизи черных прудов, откуда жаба, в сладкой задумчивости, поет свою песню.

   Лучшие песни должны бы они мне петь, чтобы научился я верить их избавителю: избавленными должны бы выглядеть его ученики!

   Нагими хотел бы я видеть их: ибо только красота должна проповедовать покаяние. Но кого же убедит эта закутанная печаль!

   Поистине, сами их избавители не исходили из свободы и седьмого неба свободы! Поистине, сами они никогда не ходили по коврам познания!

   Из дыр состоял дух этих избавителей; и в каждую дыру поместили они свое безумие, свою затычку, которую они называли Богом.

   В их сострадании утонул их дух, и, когда они вздувались от сострадания, на поверхности всегда плавало великое безумие.

   Гневно, с криком гнали они свое стадо по своей тропинке, как будто к будущему ведет только одна тропинка! Поистине, даже эти пастыри принадлежали еще к овцам!

   У этих пастырей был маленький ум и обширная душа; но, братья мои, какими маленькими странами были до сих пор даже самые обширные души!

   Знаками крови писали они на пути, по которому они шли, и их безумие учило, что кровью свидетельствуется истина.

   Но кровь - самый худший свидетель истины; кровь отравляет самое чистое учение до степени безумия и ненависти сердец.

   А если кто и идет на огонь из-за своего учения - что же это доказывает! Поистине, совсем другое дело, когда из собственного горения исходит собственное учение!

   Душное сердце и холодная голова - где они встречаются, там возникает ураган, который называют "избавителем".

   Поистине, были люди более великие и более высокие по рождению, чем те, кого народ называет избавителями, эти увлекающие все за собой ураганы!

   И еще от более великих, чем были все избавители, должны вы, братья мои, избавиться, если хотите вы найти путь к свободе!

   Никогда еще не было сверхчеловека! Нагими видел я обоих, самого большого и самого маленького человека.

   Еще слишком похожи они друг на друга. Поистине, даже самого великого из них находил я слишком человеческим! --

   Так говорил Заратустра.

  

О добродетельных

  

   Громом и небесным огнем надо говорить к сонливым и сонным чувствам.

   Но голос красоты говорит тихо: он вкрадывается только в самые чуткие души.

   Тихо вздрагивал и смеялся сегодня мой гербовый щит: это священный смех и трепет красоты.

   Над вами, вы, добродетельные, смеялась сегодня моя красота. И до меня доносился ее голос: "Они хотят еще - чтобы им заплатили!"

   Вы еще хотите, чтобы вам заплатили, вы, добродетельные! Хотите получить плату за добродетель, небо за землю, вечность за ваше сегодня?

   И теперь негодуете вы на меня, ибо учу я, что нет воздаятеля? И поистине, я не учу даже, что добродетель сама себе награда.

   Ах, вот мое горе: в основу вещей коварно волгали награду и наказание - и даже в основу ваших душ, вы, добродетельные!

   Но, подобно клыку вепря, должно мое слово бороздить основу вашей души; плугом хочу я называться для вас.

   Все сокровенное вашей основы должно выйти на свет; и когда вы будете лежать на солнце, взрытые и изломанные, отделится ваша ложь от вашей истины.

   Ибо вот ваша истина: вы слишком чистоплотны для грязи таких слов, как мщение, наказание, награда и возмездие.

   Вы любите вашу добродетель, как мать любит свое дитя; но когда же слыхано было, чтобы мать хотела платы за свою любовь?

   Ваша добродетель - это самое дорогое ваше Само. В вас есть жажда кольца; чтобы снова достичь самого себя, для этого вертится и крутится каждое кольцо.

   И каждое дело вашей добродетели похоже на гаснущую звезду: ее свет всегда находится еще в пути и блуждая - и когда же не будет он больше в пути?

   Так и свет вашей добродетели находится еще в пути, даже когда дело свершено уже. Пусть оно будет даже забыто и мертво: луч его света жив еще и блуждает.

   Пусть ваша добродетель будет вашим Само, а не чем-то посторонним, кожей, покровом - вот истина из основы вашей души, вы, добродетельные!

   Но есть, конечно, и такие, для которых добродетель представляется корчей под ударом бича; и вы слишком много наслышались вопля их!

   Есть и другие, называющие добродетелью ленивое состояние своих пороков; и протягивают конечности их ненависть и их зависть, просыпается также их "справедливость" и трет свои заспанные глаза.

   Есть и такие, которых тянет вниз: их демоны тянут их. Но чем ниже они опускаются, тем ярче горят их глаза и вожделение их к своему Богу.

   Ах, и такой крик достигал ваших ушей, вы, добродетельные: "Что не я, то для меня Бог и добродетель!"

   Есть и такие, что с трудом двигаются и скрипят, как телеги, везущие камни в долину: они говорят много о достоинстве и добродетели - свою узду называют они добродетелью!

   Есть и такие, что подобны часам с ежедневным заводом; они делают свой тик-так и хотят, чтобы тик-так назывался - добродетелью.

   Поистине, они забавляют меня: где бы я ни находил такие часы, я завожу их своей насмешкой; и они должны еще пошипеть мне!

   Другие гордятся своей горстью справедливости и во имя ее совершают преступление против всего - так что мир тонет в их несправедливости.

   Ах, как дурно звучит слово "добродетель" в их устах! И когда они говорят: "Мы правы вместе", всегда это звучит как: "Мы правы в мести!"

   Своею добродетелью хотят они выцарапать глаза своим врагам; и они возносятся только для того, чтобы унизить других.

   Но опять есть и такие, что сидят в своем болоте и так говорят из тростника: "Добродетель - это значит сидеть смирно в болоте.

   Мы никого не кусаем и избегаем тех, кто хочет укусить; и во всем мы держимся мнения, навязанного нам".

   Опять-таки есть и такие, что любят жесты и думают: добродетель - это род жестов.

   Их колени всегда преклоняются, а их руки восхваляют добродетель, но сердце их ничего не знает о ней.

   Но есть и такие, что считают за добродетель сказать: "Добродетель необходима"; но в душе они верят только в необходимость полиции.

   И многие, кто не могут видеть высокого в людях, называют добродетелью, когда слишком близко видят низкое их; так, называют они добродетелью свой дурной глаз.

   Одни хотят поучаться и стать на путь истинный и называют его добродетелью; а другие хотят от всего отказаться - и называют это также добродетелью.

   И таким образом, почти все верят, что участвуют в добродетели; и все хотят по меньшей мере быть знатоками в "добре" и "зле".

   Но не для того пришел Заратустра, чтобы сказать всем этим лжецам и глупцам: "Что знаете вы о добродетели! Что могли бы вы знать о ней!" --

   Но чтобы устали вы, друзья мои, от старых слов, которым научились вы от глупцов и лжецов;

   Чтобы устали от слов "награда", "возмездие", "наказание", "месть в справедливости";

   Чтобы устали говорить: "Такой-то поступок хорош, ибо он бескорыстен".

   Ах, друзья мои! Пусть ваше Само отразится в поступке, как мать отражается в ребенке, - таково должно быть ваше слово о добродетели!

   Поистине, я отнял у вас сотню слов и самые дорогие погремушки вашей добродетели; и теперь вы сердитесь на меня, как сердятся дети.

   Они играли у моря - вдруг пришла волна и смыла у них в пучину их игрушку: теперь плачут они.

   Но та же волна должна принести им новые игрушки и рассыпать перед ними новые пестрые раковины!

   Так будут они утешены; и подобно им, и вы, друзья мои, получите свое утешение - и новые пестрые раковины!

   Так говорил Заратустра.

  

О людском отребье

  

   Жизнь есть родник радости; но всюду, где пьет отребье, все родники бывают отравлены.

   Все чистое люблю я; но я не могу видеть морд с оскаленными зубами и жажду нечистых.

   Они бросали свой взор в глубь родника; и вот мне светится из родника их мерзкая улыбка.

   Священную воду отравили они своею похотью; и когда они свои грязные сны называли радостью, отравляли они еще и слова.

   Негодует пламя, когда они свои отсыревшие сердца кладут на огонь; сам дух кипит и дымится, когда отребье приближается к огню.

   Приторным и гнилым становится плод в их руках: взор их подтачивает корень и делает сухим валежником плодовое дерево.

   И многие, кто отвернулись от жизни, отвернулись только от отребья: они не хотели делить с отребьем ни источника, ни пламени, ни плода.

   И многие, кто уходили в пустыню и вместе с хищными зверями терпели жажду, не хотели только сидеть у водоема вместе с грязными погонщиками верблюдов.

   И многие приходившие опустошением и градом на все хлебные поля хотели только просунуть свою ногу в пасть отребья и таким образом заткнуть ему глотку.

   И знать, что для самой жизни нужны вражда и смерть и кресты мучеников, - это не есть еще тот кусок, которым давился я больше всего:

   Но некогда я спрашивал и почти давился своим вопросом: как? неужели для жизни нужно отребье?

   Нужны отравленные источники, зловонные огни, грязные сны и черви в хлебе жизни?

   Не моя ненависть, а мое отвращение пожирало жадно мою жизнь! Ах, я часто утомлялся умом, когда я даже отребье находил остроумным!

   И от господствующих отвернулся я, когда увидел, что они теперь называют господством: барышничать и торговаться из-за власти - с отребьем!

   Среди народов жил я, иноязычный, заткнув уши, чтобы их язык барышничества и их торговля из-за власти оставались мне чуждыми.

   И, зажав нос, шел я, негодующий, через все вчера и сегодня: поистине, дурно пахнут пишущим отребьем все вчера и сегодня!

   Как калека, ставший глухим, слепым и немым, так жил я долго, чтобы не жить вместе с властвующим, пишущим и веселящимся отребьем.

   С трудом, осторожно поднимался мои дух по лестнице; крохи радости были усладой ему; опираясь на посох, текла жизнь для слепца.

   Что же случилось со мной? Как избавился я от отвращения? Кто омолодил мой взор? Как вознесся я на высоту, где отребье не сидит уже у источника?

   Разве не само мое отвращение создало мне крылья и силы, угадавшие источник? Поистине, я должен был взлететь на самую высь, чтобы вновь обрести родник радости!

   О, я нашел его, братья мои! Здесь, на самой выси, бьет для меня родник радости! И существует же жизнь, от которой не пьет отребье вместе со мной!

   Слишком стремительно течешь ты для меня, источник радости! И часто опустошаешь ты кубок, желая наполнить его!

   И мне надо еще научиться более скромно приближаться к тебе: еще слишком стремительно бьется мое сердце навстречу тебе:

   Мое сердце, где горит мое лето, короткое, знойное, грустное и чрезмерно блаженное, - как жаждет мое лето-сердце твоей прохлады!

   Миновала медлительная печаль моей весны! Миновала злоба моих снежных хлопьев в июне! Летом сделался я всецело, и полуднем лета!

   Летом в самой выси, с холодными источниками и блаженной тишиной - о, придите, друзья мои, чтобы тишина стала еще блаженней!

   Ибо это - наша высь и наша родина: слишком высоко и круто живем мы здесь для всех нечистых и для жажды их.

   Бросьте же, друзья, свой чистый взор в родник моей радости! Разве помутится он? Он улыбнется в ответ вам своей чистотою.

   На дереве будущего вьем мы свое гнездо; орлы должны в своих клювах приносить пищу нам, одиноким!

   Поистине, не ту пищу, которую могли бы вкушать и нечистые! Им казалось бы, что они пожирают огонь, и они обожгли бы себе глотки!

   Поистине, мы не готовим здесь жилища для нечистых! Ледяной пещерой было бы наше счастье для тела и духа их.

   И, подобно могучим ветрам, хотим мы жить над ними, соседи орлам, соседи снегу, соседи солнцу - так живут могучие ветры.

   И, подобно ветру, хочу я когда-нибудь еще подуть среди них и своим духом отнять дыхание у духа их - так хочет мое будущее.

   Поистине, могучий ветер Заратустра для всех низин; и такой совет дает он своим врагам и всем, кто плюет и харкает: "Остерегайтесь харкать против ветра!"

   Так говорил Заратустра.

  

О тарантулах

  

   Взгляни, вот яма тарантула! Не хочешь ли ты посмотреть на него самого? Вот висит его сеть - тронь, чтобы она задрожала.

   Вот идет он добровольно: здравствуй, тарантул! Черным сидит на твоей спине твой треугольник и примета; и я знаю также, что сидит в твоей душе.

   Мщение сидит в твоей душе: куда ты укусишь, там вырастает черный струп; мщением заставляет твой яд кружиться душу!

   Так говорю я вам в символе, вы, проповедники равенства, заставляющие кружиться души! Тарантулы вы для меня и скрытые мстители!

   Но я выведу ваши притоны на свет; поэтому и смеюсь я вам в лицо своим смехом высоты.

   Поэтому и рву я вашу сеть, чтобы ярость ваша выманила вас из вашей пещеры лжи и чтобы месть ваша выскочила из-за вашего слова "справедливость".

   Ибо, да будет человек избавлен от мести - вот для меня мост, ведущий к высшей надежде, и радужное небо после долгих гроз.

   Но другого, конечно, хотят тарантулы. "По-нашему, справедливость будет именно в том, чтобы мир был полон грозами нашего мщения" - так говорят они между собою.

   "Мщению и позору хотим мы предать всех, кто не подобен нам" - так клянутся сердца тарантулов.

   И еще: "Воля к равенству - вот что должно стать отныне именем для добродетели; и против всего власть имущего поднимаем мы свой крик!"

   Проповедники равенства! Бессильное безумие тирана вопиет в вас о "равенстве": так скрывается ваше сокровенное желание тирании за словами о добродетели!

   Истосковавшийся мрак, скрытая зависть, быть может, мрак и зависть ваших отцов - вот что прорывается в вас безумным пламенем мести.

   То, о чем молчал отец, начинает говорить в сыне; и часто находил я в сыне обнаженную тайну отца.

   На вдохновенных похожи они; но не сердце вдохновляет их - а месть. И если они становятся утонченными и холодными, это не ум, а зависть делает их утонченными и холодными.

   Их зависть приводит их даже на путь мыслителей; и в том отличительная черта их зависти, что всегда идут они слишком далеко; так что их усталость должна в конце концов засыпать на снегу.

   В каждой жалобе их звучит мщение, в каждой похвале их есть желание причинить страдание; и быть судьями кажется им блаженством.

   Но я советую вам, друзья мои: не доверяйте никому, в ком сильно стремление наказывать!

   Это - народ плохого сорта и происхождения; на их лицах виден палач и ищейка.

   Не доверяйте всем тем, кто много говорят о своей справедливости! Поистине, их душам недостает не одного только меду.

   И если они сами себя называют "добрыми и праведными", не забывайте, что им недостает только - власти, чтобы стать фарисеями!

   Друзья мои, я не хочу, чтобы меня смешивали или ставили наравне с ними.

   Есть такие, что проповедуют мое учение о жизни - и в то же время они проповедники равенства и тарантулы.

   Они говорят в пользу жизни, эти ядовитые пауки, хотя они сидят в своих пещерах, отвернувшись от жизни: ибо этим они хотят причинять страдание.

   Этим они хотят причинять страдание всем, у кого теперь власть: ибо у этих преобладает еще проповедь смерти.

   Будь иначе, и тарантулы учили бы иначе: ибо они некогда были худшими клеветниками на мир и сожигателями еретиков.

   Я не хочу, чтобы меня смешивали или ставили наравне с этими проповедниками равенства. Ибо так говоритко мне справедливость: "люди не равны".

   И они не должны быть равны! Чем была бы моя любовь к сверхчеловеку, если бы я говорил иначе?

   Пусть по тысяче мостов и тропинок стремятся они к будущему и пусть между ними будет все больше войны и неравенства: так заставляет меня говорить моя великая любовь!

   Изобретателями образов и призраков должны они стать во время вражды своей, и этими образами и призраками должны они сразиться в последней борьбе!

   Добрый и злой, богатый и бедный, высокий и низкий, и все имена ценностей: все должно быть оружием и кричащим символом и указывать, что жизнь должна всегда сызнова преодолевать самое себя!

   Ввысь хочет она воздвигаться с помощью столбов и ступеней, сама жизнь: дальние горизонты хочет она изведать и смотреть на блаженные красоты, - для этого ей нужна высота!

   И так как ей нужна высота, то ей нужны ступени и противоречия ступеней и поднимающихся по ним! Подниматься хочет жизнь и, поднимаясь, преодолевать себя.

   И посмотрите, друзья мои! Здесь, где пещера тарантула, высятся развалины древнего храма, - посмотрите на них просветленными глазами!

   Поистине, тот, кто некогда здесь, в камне, воздвигал свои мысли вверх, знал о тайне всякой жизни наравне с мудрейшим из людей!

   Что даже в красоте есть борьба, и неравенство, и война, и власть, и чрезмерная власть, - этому учит он нас здесь с помощью самого ясного символа.

   Как божественно преломляются здесь, в борьбе, своды и дуги; как светом и тенью они устремляются друг против друга, божественно стремительные, --

   Так же уверенно и прекрасно будем врагами и мы, друзья мои! Божественно устремимся мы друг против друга! --

   Горе! Тут укусил меня самого тарантул, мой старый враг! Божественно уверенно и прекрасно укусил он меня в палец!

   "Должны быть наказание и справедливость - так думает он, - ведь недаром же ему петь здесь гимны в честь вражды!"

   Да, он отомстил за себя! И, горе! теперь мщением заставит он кружиться и мою душу!

   Но чтобы не стал я кружиться, друзья мои, привяжите меня покрепче к этому столбу! Уж лучше хочу я быть столпником, чем вихрем мщения!

   Поистине, не вихрь и не смерч Заратустра; а если он и танцор, то никак не танцор тарантеллы! --

   Так говорил Заратустра.

  

О прославленных мудрецах

  

   Народу служили вы и народному суеверию, вы все, прославленные мудрецы! - а не истине! И потому только платили вам дань уважения.

   И потому только выносили ваше неверие, что оно было остроумным окольным путем к народу. Так предоставляет господин волю своим рабам и еще потешается над их своеволием.

   Но кто же ненавистен народу, как волк собакам, - свободный ум, враг цепей, кто не молится и живет в лесах.

   Выгнать его из его убежища - это называлось всегда у народа "чувством справедливости"; на него он все еще натравливает своих самых кусачих собак.

   "Истина существует: ибо существует народ! Горе, горе ищущему!" - так велось исстари.

   Своему народу хотели вы дать оправдание в его поклонении; это называли вы "волею к истине", вы, прославленные мудрецы!

   И ваше сердце всегда говорило себе: "Из народа вышел я, оттуда же низошел на меня голос Бога".

   Упрямые и смышленые, как ослы, вы всегда были ходатаями за народ.

   И многие властители, желавшие ладить с народом, впрягали впереди своих коней - осленка, какого-нибудь прославленного мудреца.

   А теперь, прославленные мудрецы, хотелось бы мне, чтобы вы наконец совсем сбросили с себя шкуру льва!

   Пеструю шкуру хищного зверя и космы исследующего, ищущею и завоевывающего!

   Ах, чтобы научился я верить в вашу "правдивость", вам надо сперва отказаться от вашей воли к поклонению.

   Правдивым называю я того, кто идет в пустыни, где нет богов, и разбивает свое сердце, готовое поклониться.

   На желтом песке, палимый солнцем, украдкой смотрит он с жадностью на богатые источниками острова, где все живущее отдыхает под тенью деревьев.

   Но его жажда не может заставить его сделаться похожим на этих довольных: ибо, где есть оазисы, там есть и идолы.

   Быть голодным, сильным, одиноким и безбожным - так хочет воля льва.

   Быть свободным от счастья рабов, избавленных от богов и поклонения им, бесстрашным и наводящим страх, великим и одиноким, - такова воля правдивого.

   В пустыне жили исконно правдивые, свободные умы, как господа пустыни; но в городах живут хорошо откормленные, прославленные мудрецы - вьючные животные.

   Ибо всегда тянут они, как ослы, - телегу народа!

   За это не сержусь я на них; но слугами остаются они для меня и людьми запряженными, даже если сбруя их сверкает золотом.

   И часто бывали они хорошими слугами, достойными награды. Ибо так говорит добродетель: "Если должен ты быть слугою, ищи того, кому твоя служба всего полезнее!"

   "Дух и добродетель твоего господина должны расти благодаря тому, что ты его слуга, - так будешь ты расти и сам вместе с его духом и его добродетелью!"

   И поистине, вы, прославленные мудрецы, вы, слуги народа! Вы сами росли вместе с духом и добродетелью народа - а народ через вас! К вашей чести говорю я это!

   Но народом остаетесь вы для меня даже в своих добродетелях, близоруким народом, - который не знает, что такое дух!

   Дух есть жизнь, которая сама врезается в жизнь: своим собственным страданием увеличивает она собственное знание, знали ли вы уже это?

   И счастье духа в том, чтобы помазанным быть и освященным быть слезами на заклание, - знали ли вы уже это?

   И слепота слепого, и его искание ощупью свидетельствуют о силе солнца, на которое глядел он, - знали ли вы уже это?

   С помощью гор должен учиться строить познающий! Мало того, что дух двигает горами, - знали ли вы уже это?

   Вы знаете только искры духа - но вы не видите наковальни, каковой является он, и жестокости его молота!

   Поистине, вы не знаете гордости духа! Но еще менее перенесли бы вы скромность духа, если бы когда-нибудь захотела она говорить!

   И никогда еще не могли вы ввергнуть свой дух в заснеженную яму: вы недостаточно горячи для этого! Оттого и не знаете вы восторгов его холода.

   Но во всем обходитесь вы, по-моему, слишком запросто с духом; и из мудрости делали вы часто богадельню и больницу для плохих поэтов.

   Вы не орлы - оттого и не испытывали вы счастья в испуге духа. И кто не птица, не должен парить над пропастью.

   Вы кажетесь мне теплыми; но холодом веет от всякого глубокого познания. Холодны, как лед, самые глубокие источники духа: услада для горячих рук и для тех, кто не покладает рук.

   Вот стоите вы, чтимые, строгие, с прямыми спинами, вы, прославленные мудрецы! - вами не движет могучий ветер и сильная воля.

   Видели ли вы когда-нибудь парус на море, округленный, надутый ветром и дрожащий от бури?

   Подобно парусу, дрожащему от бури духа, проходит по морю моя мудрость - моя дикая мудрость!

   Но вы, слуги народа, вы, прославленные мудрецы, - как могли бы вы идти со мною! --

   Так говорил Заратустра.

  

Ночная песнь

  

   Ночь: теперь говорят громче все бьющие ключи. И моя душа тоже бьющий ключ.

   Ночь: теперь только пробуждаются все песни влюбленных. И моя душа тоже песнь влюбленного.

   Что-то неутоленное, неутолимое есть во мне; оно хочет говорить. Жажда любви есть во мне; она сама говорит языком любви.

   Я - свет; ах, если бы быть мне ночью! Но в том и одиночество мое, что опоясан я светом.

   Ах, если бы быть мне темным и ночным! Как упивался бы я сосцами света!

   И даже вас благословлял бы я, вы, звездочки, мерцающие, как светящиеся червяки на небе! - и был бы счастлив от ваших даров света.

   Но я живу в своем собственном свете, я вновь поглощаю пламя, что исходит из меня.

   Я не знаю счастья берущего; и часто мечтал я о том, что красть должно быть еще блаженнее, чем брать.

   В том моя бедность, что моя рука никогда не отдыхает от дарения; в том моя зависть, что я вижу глаза, полные ожидания, и просветленные ночи тоски.

   О горе всех, кто дарит! О затмение моего солнца! О алкание желаний! О ярый голод среди пресыщения!

   Они берут у меня; но затрагиваю ли я их душу? Целая пропасть лежит между дарить и брать; но и через малейшую пропасть очень трудно перекинуть мост.

   Голод вырастает из моей красоты; причинить страдание хотел бы я тем, кому я свечу, ограбить хотел бы я одаренных мною - так алчу я злобы.

   Отдернуть руку, когда другая рука уже протягивается к ней; медлить, как водопад, который медлит в своем падении, - так алчу я злобы.

   Такое мщение измышляет мой избыток; такое коварство рождается из моего одиночества.

   Мое счастье дарить замерло в дарении, моя добродетель устала от себя самой и от своего избытка!

   Кто постоянно дарит, тому грозит опасность потерять стыд; кто постоянно раздает, у того рука и сердце натирают себе мозоли от постоянного раздавания.

   Мои глаза не делаются уже влажными перед стыдом просящих; моя рука слишком огрубела для дрожания рук наполненных.

   Куда же девались слезы из моих глаз и пушок из моего сердца? О одиночество всех дарящих! О молчаливость всех светящих!

   Много солнц вращается в пустом пространстве; всему, что темно, говорят они своим светом - для меня молчат они.

   О, в этом и есть вражда света ко всему светящемуся: безжалостно проходит он своими путями.

   Несправедливое в глубине сердца ко всему светящемуся, равнодушное к другим солнцам - так движется всякое солнце.

   Как буря, несутся солнца своими путями, в этом - движение их. Своей неумолимой воле следуют они, в этом - холод их.

   О, это вы, темные ночи, создаете теплоту из всего светящегося! О, только вы пьете молоко и усладу из сосцов света!

   Ах, лед вокруг меня, моя рука обжигается об лед! Ах, жажда во мне, которая томится по вашей жажде!

   Ночь: ах, зачем я должен быть светом! И жаждою тьмы! И одиночеством!

   Ночь: теперь рвется, как родник, мое желание - желание говорить.

   Ночь: теперь говорят громче все бьющие ключи. И душа моя тоже бьющий ключ.

   Ночь: теперь пробуждаются все песни влюбленных. И моя душа тоже песнь влюбленного. --

   Так пел Заратустра.

  

Танцевальная песнь

  

   Однажды вечером проходил Заратустра со своими учениками по лесу; и вот: отыскивая источник, вышел он на нелепый луг, окаймленный молчаливыми деревьями и кустарником, - на нем танцевали девушки. Узнав Заратустру, девушки бросили свой танец; но Заратустра подошел к ним с приветливым видом и говорил эти слова:

   "Не бросайте пляски, вы, милые девушки! К вам подошел не зануда со злым взглядом, не враг девушек.

   Ходатай Бога я перед дьяволом, а он - дух тяжести. Как бы мог я, вы, быстроногие, быть врагом божественных танцев? Или женских ножек с красивыми сгибами?

   Правда, я - лес, полный мрака от темных деревьев, - но кто не испугается моего мрака, найдет и кущи роз под сенью моих кипарисов.

   И маленького бога найдет он, любезного девушкам: у колодца лежит он тихо, с закрытыми глазами.

   Поистине, среди бела дня уснул он, ленивец! Не гонялся ли он слишком много за бабочками?

   Не сердитесь на меня, прекрасные плясуньи, если я слегка накажу маленького бога! Быть может, кричать будет он и плакать - но он готов смеяться, даже когда плачет!

   И со слезами на глазах пусть просит он у вас о пляске; а я спою песнь к его пляске:

   Песнь пляски и насмешки над духом тяжести, моим величайшим и самым могучим демоном, о котором говорят, что он "владыка мира" ". --

   И вот песня, которую пел Заратустра, в то время как Купидон и девушки вместе плясали:

    

_____________________________

    

   В твои глаза заглянул я недавно, о жизнь! И мне показалось, что я погружаюсь в непостижимое.

   Но ты вытащила меня золотою удочкой; насмешливо смеялась ты, когда я тебя называл непостижимой.

   "Так говорят все рыбы, - отвечала ты, - чего не постигают они, то и непостижимо.

   Но я только изменчива и дика, и во всем я женщина, и притом недобродетельная:

   Хотя я называюсь у вас, мужчин, "глубиною" или "верностью", "вечностью", "тайною".

   Но вы, мужчины, одаряете нас всегда собственными добродетелями - ах, вы, добродетельные!"

   Так смеялась она, невероятная; но никогда не верю я ей и смеху ее, когда она дурно говорит о себе самой.

   И когда я с глазу на глаз говорил со своей дикой мудростью, она сказала мне с гневом: "Ты желаешь, ты жаждешь, ты любишь, потому только ты и хвалишь жизнь!"

   Чуть было зло не ответил я ей и не сказал правды ей, рассерженной; и нельзя злее ответить, как "сказав правду" своей мудрости.

   Так обстоит дело между нами тремя. От всего сердца люблю я только жизнь - и поистине, всего больше тогда, когда я ненавижу ее!

   Но если я люблю мудрость и часто слишком люблю ее, то потому, что она очень напоминает мне жизнь!

   У ней ее глаза, ее смех и даже ее золотая удочка - чем же я виноват, что они так похожи одна на другую?

   И когда однажды жизнь спросила меня: что такое мудрость? - я с жаром ответил: "О, да! мудрость!

   Ее алчут и не насыщаются, смотрят сквозь покровы и ловят сетью.

   Красива ли она? Почем я знаю! Но и самые старые карпы еще идут на приманки ее.

   Изменчива она и упряма; часто я видел, как кусала она себе губы и путала гребнем свои волосы.

   Быть может, она зла и лукава, и во всем она женщина; но когда она дурно говорит о себе самой, тогда именно увлекает она всего больше".

   И когда я сказал это жизни, она зло улыбнулась и закрыла глаза. "О ком же говоришь ты? - спросила она. - Не обо мне ли?

   И если даже ты прав, можно ли говорить это мне прямо в лицо! Но теперь скажи мне о своей мудрости!"

   Ах, ты опять раскрыла глаза свои, о жизнь возлюбленная! И мне показалось, что я опять погружаюсь в непостижимое. --

    

_____________________________

    

   Так пел Заратустра. Но когда пляска кончилась и девушки ушли, он сделался печален.

   "Солнце давно уже село, - сказал он наконец, - луг стал сырым, от лесов веет прохладой.

   Что-то неведомое окружает меня и задумчиво смотрит. Как! Ты жив еще, Заратустра?

   Почему? Зачем? Для чего? Куда? Где? Как? Разве не безумие - жить еще? --

   Ах, друзья мои, это вечер вопрошает во мне. Простите мне мою печаль!

   Вечер настал: простите мне, что вечер настал!"

   Так говорил Заратустра.

  

Надгробная песнь

  

   "Там остров могил, молчаливый; там также могилы моей юности. Туда отнесу я вечно зеленый венок жизни".

   Так решив в сердце, ехал я по морю. --

   О вы, лики и видения моей юности! О блики любви, божественные миги! Как быстро исчезли вы! Я вспоминаю о вас сегодня как об умерших для меня.

   От вас, мои дорогие мертвецы, нисходит на меня сладкое благоухание, облегчающее мое сердце слезами. Поистине, оно глубоко трогает и облегчает сердце одинокому пловцу.

   И все-таки я самый богатый и самый завидуемый - я самый одинокий! Ибо вы были у меня, а я и до сих пор у вас; скажите, кому падали такие розовые яблоки с дерева, как мне?

   Я все еще наследие и земля любви вашей, цветущий, в память о вас, пестрыми, дико растущими добродетелями, о вы, возлюбленные мои!

   Ах, мы были созданы оставаться вблизи друг друга, вы, милые, нездешние чудеса; и не как боязливые птицы приблизились вы ко мне и к желанию моему - нет, как доверчивые к доверчивому!

   Да, вы были созданы для верности, подобно мне, и для нежных вечностей; должен ли я теперь называть вас именем вашей неверности, вы, божественные блики и миги: иному имени не научился я еще.

   Поистине, слишком быстро умерли вы для меня, вы, беглецы. Но не бежали вы от меня, не бежал и я от вас: не виновны мы друг перед другом в нашей неверности.

   Чтобы меня убить, душили вас, вы, певчие птицы моих надежд! Да, в нас, вы, возлюбленные мои, пускала всегда злоба свои стрелы - чтобы попасть в мое сердце!

   И она попала! Ибо вы были всегда самыми близкими моему сердцу, вы были все, чем я владел и что владело мною, - и потому вы должны были умереть молодыми и слишком рано!

   В самое уязвимое, чем я владел, пустили они стрелу: то были вы, чья кожа походит на нежный пух, и еще больше на улыбку, умирающую от одного взгляда на нее!

   Но так скажу я своим врагам: что значит всякое человекоубийство в сравнении с тем, что вы мне сделали!

   Больше зла сделали вы мне, чем всякое человекоубийство: невозвратное взяли вы у меня - так говорю я вам, мои враги.

   Разве вы не убивали ликов и самых дорогих чудес моей юности! Товарищей моих игр отнимали вы у меня, блаженных духов! Памяти их возлагаю я этот венок и это проклятие.

   Это проклятие вам, мои враги! Не вы ли укоротили мою вечность, подобно звуку, разбивающемуся в холодную ночь! Одним лишь взглядом божественного ока промелькнула она для меня, - одним бликом!

   Так говорила в добрый час когда-то моя чистота: "божественными должны быть для меня все существа".

   Тогда напали вы на меня с грязными призраками; ах, куда же девался теперь тот добрый час!

   "Все дни должны быть для меня священны" - так говорила когда-то мудрость моей юности; поистине, веселой мудрости речь!

   Но тогда украли вы, враги, у меня мои ночи и продали их за бессонную муку; ах, куда же девалась теперь та веселая мудрость?

   Когда-то искал я по птицам счастливых примет; тогда пустили вы мне на дорогу противное чудовище - сову. Ах, куда же девалось тогда мое нежное стремление?

   Когда-то дал я обет отрешиться от всякого отвращения - тогда превратили вы моих близких и ближних в гнойные язвы. Ах, куда же девался тогда мой самый благородный обет?

   Как слепец, шел я когда-то блаженными путями - тогда набросали вы грязи на дорогу слепца; и теперь чувствует он отвращение к старой тропинке слепца.

   И когда я совершал самое трудное для меня и праздновал победу своих преодолений, тогда вы заставили тех, что любили меня, кричать, что причиняю я им жестокое горе.

   Поистине, вы всегда поступали так: вы отравляли мне мой лучший мед и старания моих лучших пчел.

   К щедрости моей посылали вы всегда самых наглых нищих; вокруг моего сострадания заставляли вы всегда тесниться неисправимых бесстыдников. Так ранили вы мои добродетели в их вере.

   И если приносил я в жертву, что было у меня самого священного, тотчас присоединяло сюда и ваше "благочестие" свои жирные дары, так что в чаду вашего жира глохло, что было у меня самого священного.

   И однажды хотел я плясать, как никогда еще не плясал: выше всех небес хотел я плясать. Тогда уговорили вы моего самого любимого певца.

   И теперь он запел заунывную, мрачную песню; ах, он трубил мне в уши, как печальный рог!

   Убийственный певец, орудие злобы, ты виновен менее всех! Уже стоял я готовым к лучшему танцу - тогда убил ты своими звуками мой восторг!

   Только в пляске умею я говорить символами о самых высоких вещах - и теперь остался мой самый высокий символ неизреченным в моих телодвижениях!

   Неизреченной и неразрешенной осталась во мне высшая надежда! И умерли все лики и утешения моей юности!

   Как только перенес я это? Как избыл и превозмог я эти раны? Как воскресла моя душа из этих могил?

   Да, есть во мне нечто неранимое, незахоронимое, взрывающее скалы: моей волею называется оно. Молчаливо и не изменяясь проходит оно через годы.

   Своей поступью хочет идти моими стопами моя закадычная воля; ее чувство безжалостно и неуязвимо.

   Неуязвима во мне только моя пята. Ты жива еще и верна себе, самая терпеливая! Все еще прорываешься ты сквозь все могилы!

   В тебе живет еще все неразрешенное моей юности; и как жизнь и юность, сидишь ты здесь, надеясь, на желтых обломках могил.

   Да, ты еще для меня разрушительница всех могил; здравствуй же, моя воля! И только там, где есть могилы, есть и воскресение. --

   Так пел Заратустра.

  

О самопреодолении

  

   "Волею к истине" называете вы, мудрейшие, то, что движет вами и возбуждает вас?

   Волею к мыслимости всего сущего - так называю я вашу волю!

   Все сущее хотите вы сделать сперва мыслимым: ибо вы сомневаетесь с добрым недоверием, мыслимо ли оно.

   Но оно должно подчиняться и покоряться вам! Так водит ваша воля. Гладким должно стать оно и подвластным духу, как его зеркало и отражение в нем.

   В этом вся ваша воля, вы, мудрейшие, как воля к власти, и даже когда вы говорите о добре и зле и об оценках ценностей.

   Создать хотите вы еще мир, перед которым вы могли бы преклонить колена, - такова ваша последняя надежда и опьянение.

   Но немудрые, народ, - они подобны реке, по которой плывет челнок, - и в челноке сидят торжественные и переряженные оценки ценностей.

   Вашу волю и ваши ценности спустили вы на реку становления; старая воля к власти брезжит мне в том, во что верит народ как в добро и зло.

   То были вы, мудрейшие, кто посадил таких гостей в этот челнок и дал им блеск и гордые имена, - вы и ваша господствующая воля!

   Дальше несет теперь река ваш челнок: она должна его нести. Что за беда, если пенится разбитая волна и гневно противится килю!

   Не река является вашей опасностью и концом вашего добра и зла, вы, мудрейшие, - но сама эта воля, воля к власти неистощимая, творящая воля к жизни.

   Но чтобы поняли вы мое слово о добре и зле, я скажу вам еще свое слово о жизни и свойстве всего живого.

   Все живое проследил я, я прошел великими и малыми путями, чтобы познать его свойство.

   Стогранным зеркалом ловил я взор жизни, когда уста ее молчали, - дабы ее взор говорил мне. И ее взор говорил мне.

   Но где бы ни находил я живое, везде слышал я и речь о послушании. Все живое есть нечто повинующееся.

   И вот второе: тому повелевают, кто не может повиноваться самому себе. Таково свойство всего живого.

   Но вот третье, что я слышал: повелевать труднее, чем повиноваться. И не потому только, что повелевающий несет бремя всех повинующихся и что легко может это бремя раздавить его:

   Попыткой и дерзновением казалось мне всякое повелевание, и, повелевая, живущий всегда рискует самим собою.

   И даже когда он повелевает самому себе - он должен еще искупить свое повеление. Своего собственного закона должен он стать судьей, и мстителем, и жертвой.

   Но как же происходит это? - так спрашивал я себя. Что побуждает все живое повиноваться и повелевать и, повелевая, быть еще повинующимся?

   Слушайте же мое слово, вы, мудрейшие. Удостоверьтесь серьезно, проник ли я в сердце жизни и до самых корней ее сердца!

   Везде, где находил я живое, находил я и волю к власти; и даже в воле служащего находил я волю быть господином.

   Чтобы сильнейшему служил более слабый - к этому побуждает его воля его, которая хочет быть господином над еще более слабым: лишь без этой радости не может он обойтись.

   И как меньший отдает себя большему, чтобы тот радовался и власть имел над меньшим, - так приносит себя в жертву и больший и из-за власти ставит на доску - жизнь свою.

   В том и жертва великого, чтобы было в нем дерзновение, и опасность, и игра в кости насмерть.

   А где есть жертва, и служение, и взоры любви, там есть и воля быть господином. Крадучись, вкрадывается слабейший в крепость и в самое сердце сильнейшего - и крадет власть у него.

   И вот какую тайну поведала мне сама жизнь. "Смотри, - говорила она, - я всегда должна преодолевать самое себя.

   Конечно, вы называете это волей к творению или стремлением к цели, к высшему, дальнему, более сложному - но все это образует единую тайну:

   Лучше погибну я, чем отрекусь от этого; и поистине, где есть закат и опадение листьев, там жизнь жертвует собою - из-за власти!

   Мне надо быть борьбою, и становлением, и целью, и противоречием целей; ах, кто угадывает мою волю, угадывает также, какими кривыми путями она должна идти!

   Что бы ни создавала я и как бы ни любила я созданное - скоро должна я стать противницей ему и моей любви: так хочет моя воля.

   И даже ты, познающий, ты только тропа и след моей воли: поистине, моя воля к власти ходит по следам твоей воли к истине!

   Конечно, не попал в истину тот, кто запустил в нее словом о "воле к существованию"; такой воли - не существует!

   Ибо то, чего нет, не может хотеть; а что существует, как могло бы оно еще хотеть существования!

   Только там, где есть жизнь, есть и воля; но это не воля к жизни, но - так учу я тебя - воля к власти!

   Многое ценится живущим выше, чем сама жизнь; но и в самой оценке говорит - воля к власти!" --

   Так учила меня некогда жизнь, и отсюда разрешаю я, вы, мудрейшие, также и загадку вашего сердца.

   Поистине, я говорю вам: добра и зла, которые были бы непреходящими, - не существует! Из себя должны они все снова и снова преодолевать самих себя.

   При помощи ваших ценностей и слов о добре и зле совершаете вы насилие, вы, ценители ценностей; и в этом ваша скрытая любовь, и блеск, и трепет, и порыв вашей души.

   Но еще большее насилие и новое преодоление растет из ваших ценностей: об них разбивается яйцо и скорлупа его.

   И кто должен быть творцом в добре и зле, поистине, тот должен быть сперва разрушителем, разбивающим ценности.

   Так принадлежит высшее зло к высшему благу; а это благо есть творческое. --

   Будем же говорить только о нем, вы, мудрейшие, хотя и это дурно. Но молчание еще хуже; все замолчанные истины становятся ядовитыми.

   И пусть разобьется все, что может разбиться об наши истины! Сколько домов предстоит еще воздвигнуть! --

   Так говорил Заратустра.

  

О возвышенных

  

   Спокойна глубина моего моря; кто бы угадал, что она скрывает шутливых чудовищ!

   Непоколебима моя глубина; но она блестит от плавающих загадок и хохотов.

   Одного возвышенного видел я сегодня, торжественного, кающегося духом; о, как смеялась моя душа над его безобразием!

   С выпяченной грудью, похожий на тех, кто вбирает в себя дыхание, - так стоял он, возвышенный и молчаливый.

   Увешанный безобразными истинами, своей охотничьей добычей, и богатый разодранными одеждами; также много шипов висело на нем - но я не видел еще ни одной розы.

   Еще не научился он смеху и красоте. Мрачным возвратился этот охотник из леса познания.

   С битвы, где бился с дикими зверями, вернулся домой он; и сквозь серьезность его проглядывает еще дикий зверь - непобежденный!

   Как тигр, все еще стоит он, готовый прыгнуть; но я не люблю этих напряженных душ: не по вкусу мне все эти ощерившиеся.

   И вы говорите мне, друзья, что о вкусах и привкусах не спорят? Но ведь вся жизнь есть спор о вкусах и привкусах!

   Вкус: это одновременно и вес, и весы, и весовщик; и горе всему живущему, если бы захотело оно жить без спора о весе, о весах и весовщике!

   Если бы этот возвышенный утомился своею возвышенностью, - только тогда началась бы его красота; и только тогда вкусил бы я его и нашел бы вкусным.

   И только когда он отвратится сам от себя, перепрыгнет он через свою собственную тень - и поистине прямо в свое солнце.

   Слишком долго сидел он в тени, щеки побледнели у кающегося духом; почти умер он с голоду в своих ожиданиях.

   Презрение еще в его взоре, и отвращение таится на его устах. Хотя отдыхает он теперь, но его отдых еще не на солнце.

   Он должен был бы работать, как вол; и его счастье должно бы разить землею, а не презрением к земле.

   Белым волом хотел бы я его видеть, идущим, фыркая и мыча, впереди плуга, - и его мычание должно бы хвалить все земное!

   Темно еще его лицо; тень руки пробегает по нему. Затемнен еще взор его глаз.

   Самое дело его есть еще тень на нем: рука затемняет того, кто трудится, не покладая рук. Еще не преодолел он своего дела.

   Как люблю я в нем выю вола; но теперь хочу я еще видеть взор ангела.

   И от воли своей героя должен он отучиться: вознесенным должен он быть для меня, а не только возвышенным, - сам эфир должен вознести его, лишенного воли!

   Он победил чудовище, он разгадал загадки; но он должен еще победить своих чудовищ и разгадать свои загадки, в небесных детей должен он еще превратить их.

   Еще не научилось его познание улыбаться и жить без зависти; еще не стих поток его страстей в красоте.

   Поистине, не в сытости должно смолкнуть и утонуть его желание, а в красоте! Осанистость свойственна щедрости благородно мыслящего.

   Закинув руку за голову - так должен был бы отдыхать герой, так должен был бы преодолевать он даже свой отдых.

   Но именно для героя красота есть самая трудная вещь. Недостижима красота для всякой сильной воли.

   Немного больше, немного меньше: именно это значит здесь много; это значит здесь всего больше.

   Стоять с расслабленными мускулами и распряженной волей - это и есть самое трудное для всех вас, вы, возвышенные!

   Когда власть становится милостивой и нисходит в видимое - красотой называю я такое нисхождение.

   И ни от кого не требую я так красоты, как от тебя, могущественный; твоя доброта да будет твоим последним самопреодолением.

   На всякое зло считаю я тебя способным; поэтому я и требую от тебя добра.

   Поистине, я смеялся часто над слабыми, которые мнят себя добрыми, потому что у них расслабленные лапы.

   К столпу добродетели должен ты стремиться: чем выше он подымается, тем становится он красивее и нежнее, а внутри тверже и выносливее.

   Да, возвышенный, когда-нибудь должен ты быть прекрасным и держать зеркало перед своей собственной красотою.

   Тогда твоя душа будет содрогаться от божественных вожделений - и поклонение будет в твоем тщеславии!

   Это и есть тайна души: только когда герой покинул ее, приближается к ней, в сновидении, - сверхгерой. --

   Так говорил Заратустра.

  

О стране культуры

  

   Слишком далеко залетел я в будущее; ужас напал на меня.

   И, оглянувшись кругом, я увидел, что время было моим единственным современником.

   Тогда бежал я назад домой - и спешил все быстрее; так пришел я к вам, вы, современники, и в страну культуры.

   Впервые посмотрел я на вас как следует и с добрыми желаниями; поистине, с тоскою в сердце пришел я.

   Но что случилось со мной? Как ни было мне страшно, - я должен был рассмеяться! Никогда не видел мой глаз ничего более пестро-испещренного!

   Я все смеялся и смеялся, тогда как ноги мои и сердце дрожали: "ба, да тут родина всех красильных горшков!" - сказал я.

   С лицами, обмазанными пятьюдесятью кляксами, - так сидели вы, к моему удивлению, вы, современники!

   И с пятьюдесятью зеркалами вокруг себя, которые льстили и подражали игре ваших красок!

   Поистине, вы не могли бы носить лучшей маски, вы, современники, чем ваши собственные лица! Кто бы мог вас - узнать!

   Исписанные знаками прошлого, а поверх этих знаков замалеванные новыми знаками, - так сокрылись вы от всех толкователей!

   И если даже быть испытующим утробы, кто поверил бы, что есть у вас утробы! Из красок кажетесь вы выпеченными и из склеенных клочков.

   Все века и народы пестро выглядывают из-под ваших покровов; все обычаи и все верования пестроязычно глаголят в ваших жестах.

   Если бы кто освободил вас от ваших покрывал, мантий, красок и жестов, - все-таки осталось бы у него достаточно, чтобы пугать этим птиц.

   Поистине, я сам испуганная птица, однажды увидевшая вас нагими и без красок; и я улетел, когда скелет стал подавать мне знаки любви.

   Ибо скорее хотел бы я быть поденщиком в подземном мире и служить теням минувшего! - Тучнее и полнее вас обитатели подземного мира!

   В том и горечь моей утробы, что ни нагими, ни одетыми не выношу я вас, вы, современники!

   Все, что есть удушливого в будущем и что некогда пугало улетевших птиц, поистине более задушевно и внушает больше доверия, чем ваша "действительность".

   Ибо так говорите вы: "Мы всецело действительность, и притом без веры и суеверия"; так выпячиваете вы грудь - ах, даже и не имея груди!

   Но как могли бы вы верить, вы, размалеванные! - вы, образа всего, во что некогда верили!

   Вы - ходячее опровержение самой веры и раскромсание всяких мыслей. Неправдоподобные - так называю я вас, вы, сыны действительности!

   Все времена пустословят друг против друга в ваших умах; но сны и пустословие всех времен были все-таки ближе к действительности, чем ваше бодрствование!

   Бесплодны вы; потому и недостает вам веры. Но кто должен был созидать, у того были всегда свои вещие сны и звезды знамения - и верил он в веру! --

   Вы - полуоткрытые ворота, у которых ждут могильщики. И вот ваша действительность: "Все стоит того, чтобы погибнуть".

   Ах, вот стоите вы предо мной с торчащими ребрами! И многие из вас хорошо понимали это и сами.

   И они говорили: "Кажется, Бог, пока спал я, что-то отнял у меня? Поистине, достаточно, чтобы сделать из этого самку!

   Удивительна скудость ребер моих!" - так говорили уже многие из людей настоящего.

   Да, смех вызываете вы во мне, вы, современники! И в особенности когда вы удивляетесь сами себе!

   И горе мне, если бы не мог я смеяться над вашим удивлением и должен был глотать все, что есть противного в ваших мисках!

   Но я хочу отнестись к вам легче, ибо нечто тяжелое должен нести я; и что мне за дело, если жуки и летучие гады сядут на мою ношу!

   Поистине, не станет же она от того тяжелее! И не от вас, вы, современники, должна прийти ко мне великая усталость. --

   Ах, куда же еще подняться мне с моей тоской! Со всех гор высматриваю я страны отцов и матерей.

   Но родины не нашел я нигде: тревожно мне во всех городах и рвусь я прочь из всех ворот.

   Чужды мне и смешны современники; к ним еще недавно влекло меня сердце; и изгнан я из стран отцов и матерей.

   Так что люблю я еще только страну детей моих, неоткрытую, лежащую в самых далеких морях; и пусть ищут и ищут ее мои корабли.

   Своими детьми хочу я искупить то, что я сын своих отцов; и всем будущим - это настоящее! --

   Так говорил Заратустра.

  

О непорочном познании

  

   Когда вчера взошел месяц, я думал, что он хочет родить солнце: так широко, как роженица, лежал он на горизонте.

   Но он обманул меня своей беременностью; и скорее еще я поверю, что месяц - мужчина, чем что он - женщина.

   Конечно, мало похож на мужчину этот застенчивый полуночник. Поистине, с нечистой совестью бродит он по крышам.

   Ибо полон он похоти и ревности, этот монах в месяце, падок он до земли и всех радостей влюбленных.

   Нет, я не люблю его, этого кота на крышах! Противны мне все, кто подкрадывается к полузакрытым окнам!

   Набожно и молча бродит он по звездным коврам; но я не люблю мужских ног, ступающих тихо, на которых не звенят даже шпоры.

   Праведна поступь любого правдивца; но кошка ходит по земле, крадучись. Взгляни, по-кошачьи восходит луна и нечестно. --

   Это сравнение прилагаю я к вам, чувствительные лицемеры, к вам, ищущим "чистого познания"! Вас называю я - сластолюбцами!

   Вы также любите землю и земное - я хорошо разгадал нас! - но стыд в вашей любви и нечистая совесть, - вы похожи на луну!

   В презрении к земному убежден ваш дух, но не ваше нутро; а оно сильнейшее в вас!

   И теперь стыдится ваш дух, что он угождает вашему нутру, и крадется путями лжи и обмана, чтобы не встретиться со своим собственным стыдом.

   "Для меня было бы высшим счастьем - так говорит себе ваш пролгавшийся дух, - смотреть на жизнь без вожделений, а не как собака, с высунутым языком;

   Быть счастливым в созерцании, с умершей волею, без приступов и алчности себялюбия, - холодным и серым всем телом, но с пьяными глазами месяца!

   Для меня было бы лучшей долею - так соблазняет самого себя соблазненный, - любить землю, как любит ее месяц, и только одними глазами прикасаться к красоте ее.

   И я называю непорочным познание всех вещей, когда я ничего не хочу от них, как только лежать перед ними, подобно зеркалу с сотнею глаз". --

   О вы, чувствительные лицемеры, вы, сластолюбцы! Вам недостает невинности в вожделении; и вот почему клевещете вы на вожделение!

   Поистине, не как созидающие, производящие и радующиеся становлению любите вы землю!

   Где есть невинность? Там, где есть воля к зачатию. И кто хочет созидать дальше себя, у того для меня самая чистая воля.

   Где есть красота? Там, где я должен хотеть всею волею; где хочу я любить и погибнуть, чтобы образ не остался только образом.

   Любить и погибнуть - это согласуется от вечности. Хотеть любви - это значит хотеть также смерти. Так говорю я вам, малодушные!

   Но вот же хочет ваше скопческое косоглазие называться "созерцанием"! А к чему можно прикоснуться трусливым глазом, должно быть окрещено именем "прекрасного"! О вы, осквернители благородных имен!

   Но в том проклятие ваше, вы, незапятнанные, вы, ищущие чистого познания, что никогда не родите вы, хотя бы широко, как роженица, и лежали вы на горизонте!

   И поистине, ваши уста полны благородных слов; и мы должны верить, что и сердце ваше переполнено, вы, лжецы?

   Но мои слова - слова невзрачные, презрительные и простые; и я люблю подбирать то, что на ваших пиршествах падает под стол.

   Все-таки я могу сказать истину им - лицемерам! Да, мои рыбьи косточки, раковины и колючие листья должны - щекотать носы лицемерам!

   Дурной запах всегда вокруг вас и ваших пиршеств: ибо ваши похотливые мысли, ваша ложь и притворство висят в воздухе!

   Рискните же сперва поверить самим себе - себе и своему нутру! Кто не верит себе самому, всегда лжет.

   Личиною Бога прикрылись вы перед самими собой, вы, "чистые": в личине Бога укрылся ужасный кольчатый червь ваш.

   Поистине, вы обманываете, вы, "созерцающие"! Даже Заратустра был некогда обманут божественной пленкой вашей; не угадал он, какими змеиными кольцами была набита она.

   Душу Бога мечтал я некогда видеть играющей в ваших играх, вы, ищущие чистого познания! О лучшем искусстве не мечтал я никогда, чем ваши искусства!

   Нечисть змеиную, и дурной запах скрывала от меня даль, и что хитрость ящерицы похотливо ползала здесь.

   Но я подошел к вам ближе: тогда наступил для меня день - и теперь наступает он для вас, - кончились похождения месяца!

   Взгляните на него! Застигнутый, бледный стоит он - пред утренней зарею!

   Ибо оно уже близко, огненное светило, - его любовь приближается к земле! Невинность и жажда творца - вот любовь всякого солнца!

   Смотрите же на него, как оно нетерпеливо подымается над морем! Разве вы не чувствуете жадного, горячего дыхания любви его?

   Морем хочет упиться оно и впивать глубину его к себе на высоту - и тысячью грудей поднимается к нему страстное море.

   Ибо оно хочет, чтобы солнце целовало его и упивалось им; оно хочет стать воздухом, и высотою, и стезею света, и самим светом!

   Поистине, подобно солнцу, люблю я жизнь и все глубокие моря.

   И для меня в том познание, чтобы все глубокое поднялось - на мою высоту! --

   Так говорил Заратустра.

  

Об ученых

  

   Пока я спал, овца принялась объедать венок из плюща на моей голове, - и, объедая, она говорила: "Заратустра не ученый больше".

   И, сказав это, она чванливо и гордо отошла в сторону. Ребенок рассказал мне об этом.

   Люблю я лежать здесь, где играют дети, вдоль развалившейся стены, среди чертополоха и красного мака.

   Я все еще ученый для детей, а также для чертополоха и красного мака. Невинны они, даже в своей злобе.

   Но для овец я уже перестал быть ученым: так хочет моя судьба - да будет она благословенна!

   Ибо истина в том, что ушел я из дома ученых, и еще захлопнул дверь за собою.

   Слишком долго сидела моя душа голодной за их столом; не научился я, подобно им, познанию, как щелканью орехов.

   Простор люблю я и воздух над свежей землей; лучше буду спать я на воловьих шкурах, чем на званиях и почестях их.

   Я слишком горяч и сгораю от собственных мыслей; часто захватывает у меня дыхание. Тогда мне нужно на простор, подальше от всех запыленных комнат.

   Но они прохлаждаются в прохладной тени: они хотят во всем быть только зрителями и остерегаются сидеть там, где солнце жжет ступни.

   Подобно тем, кто стоит на улице и глазеет на проходящих, так ждут и они и глазеют на мысли, продуманные другими.

   Если дотронуться до них руками, от них невольно поднимается пыль, как от мучных мешков; но кто же подумает, что пыль их идет от зерна и от золотых даров нивы?

   Когда выдают они себя за мудрых, меня знобит от мелких изречений и истин их; часто от мудрости их идет запах, как будто она исходит из болота; и поистине, я слышал уже, как лягушка квакала в ней!

   Ловки они, и искусные пальцы у них - что мое своеобразие при многообразии их! Всякое вдевание нитки и тканье и вязанье знают их пальцы: так вяжут они чулки духа!

   Они хорошие часовые механизмы; нужно только правильно заводить их! Тогда показывают они безошибочно время и производят при этом легкий шум.

   Подобно мельницам, работают они и стучат: только подбрасывай им свои зерна! - они уж сумеют измельчить их и сделать белую пыль из них.

   Они зорко следят за пальцами друг друга и не слишком доверяют один другому. Изобретательные на маленькие хитрости, подстерегают они тех, у кого хромает знание, - подобно паукам, подстерегают они.

   Я видел, как они всегда с осторожностью приготовляют яд; и всегда надевали они при этом стеклянные перчатки на пальцы.

   Также в поддельные кости умеют они играть; и я заставал их играющими с таким жаром, что они при этом потели.

   Мы чужды друг другу, и их добродетели противны мне еще более, чем лукавства и поддельные игральные кости их.

   И когда я жил у них, я жил над ними. Оттого и невзлюбили они меня.

   Они и слышать не хотят, чтобы кто-нибудь ходил над их головами; и потому наложили они дерева, земли и сору между мной и головами их.

   Так заглушали они шум от моих шагов; и хуже всего слушали меня до сих пор самые ученые среди них.